Глава 10

 

ТАКОБ. ПЕРВЫЕ ШАГИ НА ПРОИЗВОДСТВЕ

  

   Сейчас среди многих россиян бытует расхожее мнение, что окраинные республики бывшего Союза, особенно среднеазиатские, сидели на их шее. Да, действительно, национальная политика того времени строилась на помощи русского народа в преодолении хозяйственной и культурной отсталости народов других республик. Но одновременно и Россия получала из этих республик огромные сырьевые ресурсы, без которых нельзя было создать современную промышленность, позволившую преодолеть мощь фашистской Германии, создать атомное оружие и освоить космос.

 

   Еще до Отечественной войны в Таджикистане были разведаны подземные запасы полиметаллов в Ленинабадской области, в центральной части республики и на Памире. Многие из этих месторождений были известны еще в IX-X веках и даже раньше. Остатки древних рудников сохранились до настоящего времени. На их месте во время войны были сооружены современные предприятия горнорудной промышленности. Возникли горнообогатительные комбинаты: Канимансурский (в Х веке рудник эмира Мансура), Кансайский, Чорух-Дайронский свинцовые ГОКи. Рядом, в Табошаре, на исходе войны на 6-ом комбинате начали добывать и обогащать урановую руду. Именно из этого урана были созданы наши первые атомные бомбы. В зарубежной печати в то время Ленинабад называли Атомабадом. С 1945 года за Гиссарским хребтом в Фанских горах действует Анзобский ГОК, поставляющий сурьму и ртуть. На Памире стали добывать драгоценные камни-самоцветы: лазурит, благородную шпинель (Бадахшанские лалы) и рубины, в Дарвазе начали мыть золото. Все это, вместе с хлопком, вывозилось за пределы республики.

 

   Война 1941-1945 гг. потребовала большого количества алюминия, его не хватало. В первые же месяцы войны немцы захватили Днепровский и Тихвинский алюминиевые заводы. 3 сентября 1941 года Сталин попросил Черчилля срочно поставить нам 30 тысяч тонн алюминия. Нашим правительством были также приняты меры по резкому увеличению добычи сырья для получения крылатого металла. Одно из месторождений плавикового шпата, который шел на изготовление криолита, применяемого в электрометаллургии алюминия, было Такобское, у нас в Таджикистане.

 

   Такобский плавиково-шпатовый комбинат (почтовый ящик N 21) начал строиться в годы войны. В "Такобрудстрое" помимо обычных строителей, работавших по найму, трудились спецпереселенцы и заключенные. Первая продукция комбината была получена лишь в 1948 году, за три года до моего приезда туда.

 

   Комбинат находился в горах на высоте 1600 м над уровнем моря, севернее Сталинабада, в 8-ми километрах от автодороги, идущей через Анзобский и Шахристанский перевалы на Самарканд и Ленинабад. На развилке от этой дороги построили перевалочную базу, куда подтянули узкоколейную железную дорогу. Она шла по Варзобскому ущелью и при мне уже не действовала - большая часть её была смыта горными паводками и селями. Все перевозки осуществлялись автотранспортом.

 

   Сам комбинат и его жилой поселок располагались в узком ущелье, по которому протекала небольшая речушка. Свое название комбинат получил по названию кишлака Тагоб (в переводе с таджикского - низководье), лежащему немного выше комбината. Слева и справа над предприятием круто вздымались отроги Гиссарского хребта. В дождливый период с нависающих скал каскадами стекали многочисленные белые нити водопадов, разбиваясь внизу на мелкие брызги. Их шум сливался с шумом речки, бегущей по каменистому дну ущелья. Над прилипшими к скалам облаками возвышались зазубренные вершины горных гряд. Весной и во время таяния ледников в горах, уровень воды в реке возрастал в десятки раз. Если в межень её можно было перескочить по камням, то в паводок даже подойти к реке было опасно. Вода несла камни объемом по нескольку кубометров. Под водой слышался глухой грохот, на берегу чувствовалось содрогание. Иногда эти камни подпирали мосты. После спада воды огромные валуны разбуривали и взрывали.

 

   Строения комбината и дома поселка были вытянуты по ущелью. Строили их из местного материала - рваного камня. Для этого в отделе капитального строительства (ОКСе) была специальная бригада, которая на сухих участках ложа реки заготавливала камень. Кувалдами валуны раскалывались на куски нужного размера и складировались в штабеля.

 

   При моем поступлении на комбинат, флюорит (плавиковый шпат) и свинец добывались на левом берегу р. Такобки в заросшем растительностью склоне горы. Добытая руда вывозилась по штольне в бункер обогатительной фабрики, расположенной недалеко от устья штольни. На фабрике руда дробилась на дробилках американского производства и измельчалась в шаровых мельницах. В классификаторах, в воде, отделялась мелкая взвесь руды и полученная пульпа с добавлением химических реагентов на флотацию. Там флотомашины отделяли минерал от пустой породы - получался концентрат, который сгущался, сушился и отправлялся потребителю. Из руды с содержанием флюорита 1,5-2 % получался концентрат, в котором этого минерала было уже 70-80 %. Отходы (хвосты) сбрасывались прямо в речку. Иногда хвостопровод забивался, хвосты растекались по дороге, по всему поселку разносился специфический запах реагентов. Только лет через пятнадцать после пуска комбината соорудили хвостохранилище.

 

   По такой же технологии получали свинцовый, а затем и цинковый концентраты. Разница была только в добавляемых в пульпу реагентах.

 

   Обогащение руд флотационным способом само по себе интересно. Во флотомашинах к воздушным пузырькам, поднимающимся в пульпе, прилипают частицы только нужного минерала. Избирательность создается химическими реагентами. Пена из пузырьков, с прилипшим к ним минералом, собирается и доводится до нужной консистенции.

 

   Говорят, что этот метод обогащения руд изобрел американский инженер, после того, как увидел, как некоторые песчинки прилипли к пузырькам мыльной пены, выплеснутой при стирке его женой на пологий песчаный берег реки. Идея была схвачена. Оставалось соорудить установку и решить, какие добавки вызывают прилипание определенных минералов.

 

   Но вернемся к Такобу. За обогатительной фабрикой располагались гараж, механический цех, электроцех и компрессорная. Ниже фабрики находились здание управления, столовая, магазины, поселковый совет и жилые дома. Вниз по ущелью стояли дома 1-го и 2-го западных поселков. При впадении реки Диамалик в Такобку разместилась больница и столярный цех. Над ними, на противоположном крутом берегу, возвышался Дом культуры.

 

   Электроэнергию комбинат получал от двух своих гидроэлектростанций. На въезде в Такоб, километрах в четырех от фабрики, была построена так называемая Большая ГЭС (БГЭС). Оборудование на ней было все английское, фирмы "Метрополитен-Виккерс". Работало два агрегата по 750 киловатт. Вода на ГЭС большей частью поступала по закрытому деривационному каналу. На реке Диамалик водозабор был тирольского типа. Поперек реки проходила бетонная траншея, закрытая решеткой из рельс. Вода проваливалась в неё, а камни катились дальше по руслу. Недостатком такой конструкции являлось то, что весь песок, идущий по реке, вместе с водой попадал в канал. Для его задержания на входе в отводной канал имелось два отстойника для песка: один пропускал воду, а другой в это время промывался. Собранный песок использовался на строительстве.

 

   На маловодной Такобке для забора воды реку перегораживала плотина с подъемными щитами-шандорами.

 

   За обогатительной фабрикой, выше по ущелью, окруженная рощей из деревьев грецкого ореха, стояла малая ГЭС 400 кВт. Энергия обеих ГЭС передавалась по 6-ти киловольтным линиям на подстанцию, находившуюся на территории фабрики. В поселках имелись свои трансформаторные киоски. Все это хозяйство впоследствии находилось в моем ведении.

 

   Каналы ГЭС подходили к напорным бассейнам, откуда вода по трубопроводам поступала к турбинам. На БГЭС излишек воды из напорного бассейна сбрасывался со скалы вниз, возникал живописный водопад, высотой метров в тридцать. Им любовались все, кто проезжал по дороге в Такоб. А мне он запомнился в связи со случаем, происшедшим с моей молодой женой. Вскоре после женитьбы я решил показать ей этот водопад. Подойдя к нему, она для защиты от водяной пыли, раскрыла летний китайский зонтик, натянутый на каркас из бамбуковых реечек. Не успели мы отойти от водопада, весь зонтик расклеился и развалился. Сколько у Тамары было сожалений о таком красивом, с китайскими пейзажами, моем подарке.

 

   Но этот было позже. А в то время, когда я приехал в Такоб, стояла холодная зима. Снега в горах было больше, чем в Сталинабаде, да и мороз доходил до 20 градусов. На мне был плащик, на ногах - туфли. В отделе кадров дали направление на работу на БГЭС, записку в жилотдел о предоставлении общежития и ордер на спецодежду.

 

   Первым делом я побежал на склад, где мне выдали телогрейку, шапку и кирзовые сапоги. Жилье предоставили в комнате для приезжих, на первом этаже дома, в котором жило все начальство комбината.

 

   На БГЭС я был оформлен электромонтером релейной службы, а спустя два месяца - начальником смены электростанции. С этого началась моя производственная деятельность.

 

   Первые шаги начались с ознакомления с хозяйством станции. В машинном зале работало два горизонтальных агрегата, в соседнем помещении находились распределительное устройство 6 кВт и щит собственных нужд. Над ними, на верхнем этаже - щит управления, с которого был виден машзал. Кроме того, имелось помещение аккумуляторной батареи, лаборатории и летняя открытая веранда, где дежурил охранник станции. Все было компактно, под одной крышей. Трансформаторы собственных нужд стояли снаружи за зданием ГЭС.

 

   Оборудование станции отвечало последнему слову техники того периода. Пуск и работа агрегатов осуществлялась автоматически. Дежурный персонал состоял всего лишь из двух человек: начальника смены, который во время своего дежурства отвечал за все электроснабжение комбината и машиниста, обслуживающего турбины. В состав смены входили также дежурный малой ГЭС, дежурный подстанции и два канальщика: один на отстойнике и один - на напорном бассейне БГЭС. Связь со всеми поддерживалась по телефону.

 

   Первые месяцы, числясь электромонтером, я, фактически, был стажером начальника смены. С каким волнением я приступил к своему первому самостоятельному дежурству! Ответственность была большая. Надо было обеспечить нормальную работу оборудования и гидротехнических сооружений, не допустить простоя цехов из-за отсутствия электроэнергии и не оставить поселки без света. Вначале мне доверяли лишь дневные смены, когда рядом находились и начальник станции, и ремонтный персонал. После того как я освоился и хорошо изучил работу оборудования и должностные инструкции, стал дежурить и ночью.

 

   Как было тяжело работать в ночные смены, особенно летом. Монотонный гул агрегатов, ритмическое пощелкивание регулятора напряжения, буквально, усыпляли. Что только мы не предпринимали: выходили по одному и во дворе делали пробежки, обливались холодной водой, просили дежурную телефонного коммутатора почаще звонить - все было напрасно. К четырем часам сон смаривал и меня, и машиниста. А тут еще начальник ГЭС, живший в домике рядом со станцией, взял моду проверять работу ночных смен. Подойдет к окнам станции и наблюдает, кто чем занимается. Со своей стороны мы, начальники смен, к своему персоналу тоже применяли не очень гуманные меры: задремавшему пожилому машинисту заклеивали очки бумагой, а потом криком будили, у уснувшего охранника, старого чапаевца, прятали винтовку.

 

   В то время начальником станции был техник-электрик с Урала Сашенков А. А. Начальниками смен, кроме меня, работали наши техникумовские ребята Митраков Д. В. и Друзин Ю. В., а также практик Ковалевский М. И. Позже в этой должности поработало много молодых специалистов-электриков, присылаемых к нам. Запомнился москвич Жук В. С., который подробно рассказывал о том, как он со своими товарищами в дни похорон Сталина в Москве чудом остался жив. Когда они пытались пройти к Колонному залу, то попали в давку. С трудом им удалось выбраться из обезумевшей толпы и уйти по крышам домов.

 

   Ремонтом оборудования станции занимались слесаря под руководством мастера Куянова Д. Это были опытные специалисты своего дела, закалки еще тридцатых годов. Многому тогда я научился у них. Когда я уже в зрелые годы на Пасху посещал могилу своего отчима на кладбище в Такобе, то обязательно находил и могилы моих уже умерших старших коллег и с благодарностью кланялся им за рабочие навыки, которые они мне привили в молодости.

 

   Между делом наши работяги любили розыгрыши - "приколы", как теперь выражаются. Однажды, в начале моей рабочей деятельности, во время ремонта слесаря попросили меня повернуть вал агрегата, который вместе с ротором генератора, рабочим колесом турбины и маховиком весил несколько тонн. Как это сделать, не сказали. Я подошел к маховику, взялся за него, и в этот момент что-то заставило меня оглянуться - все смотрели на меня с улыбками, готовые от души посмеяться над тем, как я буду пыжиться, пытаясь повернуть маховик с валом. Поняв, что розыгрыш не удался, шутники в свое оправдание объяснили мне, что надо было воспользоваться поворотным устройством, специально предназначенным для этого.

 

   Помню и другой случай. Как-то к нам на ГЭС с контрольным обходом пожаловал главный энергетик комбината Хамлов В. Е. Дежуривший Миша Ковалевский попросил его подержать в определенном положении один из ключей на пульте управления, а сам спустился вниз, якобы для того, чтобы проверить контактор, работающий от этого ключа. На самом деле, Миша вышел во двор станции и сел на скамейку покурить. Вернулся на пульт минут через двадцать. Наш главный начальник уже устал держать подпружиненный ключ. Увидев это, Миша сделал удивленное лицо и воскликнул: "Василий Ефимович! Вы еще держите?! Я все давно проверил!" В ответ последовала брань, приправленная крепкими шахтерскими эпитетами.

 

   С нашим энергетиком у меня связан и другой запомнившийся эпизод. Зимой в реках воды было мало, энергии не хватало. Приходилось отключать маловажные объекты. Во время больших морозов по реке шел мелкий лед - шуга, которая на напорном бассейне забивала решетку, она обмерзала, турбины могли остановиться. Один из ленинградских докторов технических наук разработал способ размельчения этой шуги. Для этого на решетку перед трубопроводом спускался щит, сечение трубы уменьшалось, в результате, перед решеткой в воде образовывалась мощная воронка, в которой, вращаясь с большой скоростью, льдинки дробились и, не успевая замерзнуть на решетке, проскакивали по турбинам вниз. Пройдя через рабочие колеса, ледяная каша сбрасывалась в нижний бьеф. Побывав на других горных станциях, ученый приехал провести внедрение предложенного им способа к нам. При испытании были получены положительные результаты, но для постоянной эксплуатации требовалась установка подъемных механизмов, которых (кроме ручных лебедок) у нас не было.

 

   И вот, однажды, при шуге, во время дежурства я вечером отключил верхнюю жилплощадку, где в это время в одном из домов проходило какое-то празднество, на котором находился и наш Хамлов. На ГЭС последовал звонок. Нетвердым голосом он спросил меня, по какой причине у них нет света. На мое объяснение, что это из-за шуги, наш шеф громко закричал в трубку: "А ты её винтом, винтом пусти!". Он, видно, забыл, что после испытаний мы все разобрали, капитально ничего не сделав. Долго еще при нехватке воды в разговоре между собой на станции советовали друг другу: "А ты пусти её винтом!".

 

   На весь комбинат был известен и другой, почти анекдотический случай, тоже связанный с нехваткой электроэнергии. В то время инженерно-технические работники, мастера и высококвалифицированные рабочие на комбинате были "русскоязычные". Местное население в основном было занято на общих и подсобных работах. В один из зимних дней, когда из-за нехватки электроэнергии отключили дробилку на фабрике, мастер-шутник дал ведро подсобному рабочему цеха и посла его на подстанцию за энергией, что тот добросовестно и выполнил. Дежурная подстанции долго не могла понять, что от неё требуют, а поняв, со смехом выпроводила этого странного просителя.

 

   В начале пятидесятых годов в стране вовсю развернулась борьба с космополитизмом. Сначала мы слышали только постановления и соответствующие песни: "Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна", а затем последовали действия. Как-то наш начальник, придя с очередного совещания, дал нам указание убрать со всего оборудования все надписи не на русском языке. Так как оборудование было английское, то пришлось зубилом срубать все фирменные марки на турбинах и генераторах. Вот уж поистине: "Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет". Хорошо, что нам еще хватило ума оставить таблички паспортов с техническими данными.

 

   Такобский комбинат в те годы был в ведении "Главалюминия" Минцветмета СССР, а административно подчинялся Варзобскому району. Всё материально-техническое снабжение осуществлялось централизованно. Отдел рабочего снабжения (ОРС), его магазины, столовая также обеспечивались из центра. К нам ездили за продуктами даже из Сталинабада. В магазинах всегда была недорогая колбаса, конфеты и консервы, стояли банки с никому не нужными крабами. До сих пор в глазах маленькие бело-красно-зеленые блестящие баночки с надписью: Chatka. Одно время завалили дешевой черной икрой. Идя в гости к девчатам, мы набирали в карманы шоколадные конфеты в виде фигурок животных и птиц с коньячно-ромовой начинкой. В зубах у нас обязательно торчали папиросы "Казбек". Мы, холостяки, питались в столовой. Иногда приходилось голодать в течение суток. Это бывало тогда, когда по какой-то причине днем на работе тебя не сменяли, и придя домой ночью, есть было нечего. С собой на работу, по молодости, мы обычно ничего съестного не брали.

 

   Директором комбината в ту пору был опытный хозяйственник, бывший боцман, Кусов Л. М. Был он грузный; когда садился в свою персональную "Победу", то машина проседала. Технической политикой руководил главный инженер, лауреат Сталинской премии Рейтаровский О. Л., который внес значительный вклад в дело обогащения флюоритовых руд.

 

   При нем комбинат (и авторы предложения) получили хорошую денежную премию на Всесоюзном конкурсе рационализаторов Минцветмета за предложение об использовании рудничных вод во флотационном процессе. Вода, выходящая из штольни, в любое время года была теплее, чем в реке. На её подогрев в котельной расходовалось гораздо меньше топлива, что давало приличную экономию. Правда, потом мне, как энергетику комбината, пришлось повозиться с котлами: они от этой воды усиленно забивались накипью.

 

   В те годы рационализаторские предложения в конкурсные комиссии посылались в запечатанных конвертах под девизами, без указания фамилий авторов. Это уменьшало возможность присуждения премий своим, "по блату". Фамилии сообщались уже после решения комиссии о занятом призовом месте. Помню, что предложение по использованию подземных вод шла под девизом "Горная вода".

 

   В бытность Кусова и Рейтаровского на комбинате строго соблюдалось основное требование для горных предприятий, обеспечивающее постоянную и стабильную добычу руды: подготовительные работы должны опережать добычные. Кроме того, эти руководители сумели так организовать работу всех цехов и служб, что установленный месячный план по выпуску концентратов выполнялся за 27-28 дней. Затем три дня во всех цехах производился ремонт оборудования. И не дай бог, остановиться внепланово - премии будешь лишен беспрекословно. Этот порядок соблюдался годами, коллектив привык к такому режиму и иначе свою работу не мыслил.

 

   Сколько я впоследствии знал предприятий, на которых все ремонты производились уже после поломок и аварий, в пожарном режиме.

 

   Премию нам платили за выполнение и перевыполнение плана при условии безаварийной работы. Выплачивали от одного до трех окладов. Премии в три оклада я не помню, два платили редко, но в течение тех лет, пока директорствовал Кусов, по дополнительному окладу, за исключением редких случаев, мы получали ежемесячно. Кроме премий выплачивались доплаты за выслугу лет и единовременные пособия: на дорогу при поездке на курортное лечение, по заявлениям в случае рождения ребенка, свадьбы, похорон и т.д.

 

   Профсоюзы часто выдавали бесплатные санаторные путевки. На торжествах по случаю праздников работники премировались денежными и вещевыми премиями. Все это стимулировало наш труд, люди работали на совесть. Сейчас работу при советской власти пытаются преподнести нашей молодежи как нечто подневольное, труд из-под палки. Думаю, что это делают те, кто и близко не видел настоящей работы и никогда не испытывал радости созидательного труда.

 

   Дисциплина на комбинате была исключительная. Рабочие горного цеха работали по шесть часов. Четыре раза в сутки по ущелью разносился гудок компрессорной, оповещающей о начале смены.

 

   Году в 52-ом откатку руды по штольне перевели с конной на электровозную. Вначале пустили малые аккумуляторные электровозы-карлики, а года через три перешли на троллейные. Освободившихся на откатке лошадей отдали на склад ВВ возить взрывчатку. Когда их там после работы выгоняли пастись, они, по привычке, приходили к устью штольни, в которой они раньше тянули вагонетки, протягивали головы навстречу выходящему из штольни влажному воздуху, пахнувшему гнилым деревом и газами после взрывов, и ... плакали. Из глаз этих трудяг текли слезы - то ли от непривычно яркого солнца, то ли от чего другого.

 

   В это же время повели борьбу с профессиональной болезнью горняков - силикозом. До этого бурение производили всухую.

Образовывающаяся при этом каменная пыль, забивала легкие, они цементировались. Рабочие становились инвалидами, некоторые бурильщики преждевременно умирали. Но вот, во все забои и блоки подвели воду, бурение разрешали только мокрое, взорванную горную массу стали орошать. Болезнь резко пошла на спад.

 

   Как-то ради любопытства, я с провожатым поднялся в добычный блок и был поражен представшей передо мной картиной. Отражая лучи прожекторов, всеми цветами радуги сияли кристаллы флюорита и кварца - горного хрусталя. Среди них блестели кусочки свинцово-цинковых руд - сфалерита и пирита. Увиденное напоминало подземные кладовые хозяйки медной горы из фильма "Каменный цветок".

 

   Когда нашему главному бухгалтеру отмечали пятидесятилетний юбилей, то в мехцехе ему из большого куска зеленого флюорита выточили вазу. Основание сделали из латуни. Ваза выглядела эффектно, юбиляр был очень рад такому подарку.

 

   От дома, где меня поселили, до БГЭС было около четырех километров. Ходили мы на работу по дороге вдоль ущелья пешком. Иногда нас подбирали попутные машины. Сейчас удивляюсь, как мы умудрялись в безлунное время, без фонарей, в любую погоду не опаздывать на ночные смены. И при этом ничего не боялись, а ведь в округе водились волки, кабаны и медведи.

 

   Когда я приехал в Такоб, была очень снежная зима. Дороги расчищали трактором, тащившим за собой треугольный струг. По краям дороги возникал вал выше пояса человека. Если шла машина, приходилось заранее забираться на этот крутой снежный барьер.

 

   Такая зима приносила и свои радости. Помню, как наши первые леди, жены директора, главного инженера, начальник ОК и другие дамы устраивали ночные катания при луне. Они гурьбой садились в распряженные конные сани без оглобель и неслись по дороге под уклон. Иногда в этом участвовал и я, так как жил в одном доме с ними. Сколько было веселья, смеха, визга и шуток, когда сани переворачивались. Снег набивался всюду. Все были разгоряченные, краснощекие и разлохмаченные. Кровь бурлила. Никто не думал о солидности и собственном авторитете. Все, в меру своего темперамента, радовались жизни.

 

   Нравы тогда были проще и чище. Людские отношения - искреннее и не так меркантильны. У нас на ГЭС наш начальник, получив в кассе комбината зарплату на весь свой коллектив, оставлял её вместе с расчетной ведомостью в столе у дежурного смены. Каждый отсчитывал свою сумму и расписывался в ведомости. Недостачи никогда не было. Жена директора комбината в магазинах всегда вставала в очередь. Даже если стояло несколько человек, она без очереди ничего не покупала, - глядя на неё и все остальные соблюдали порядок. Это потом, в 60-е, другому начальству прихлебатели стали доставлять все блага прямо на дом, зачастую бесплатно.

 

   В процессе работы я старался участвовать во всех ремонтах, усиленно занимался изучением схем. Они были выполнены по английским стандартам, с английским текстом. Приходилось пользоваться словарями. Вскоре я уже мог быстро находить неполадки, возникающие в цепях защиты, автоматики и управления электростанции.

 

   Видя это, меня стали привлекать к устранению повреждений в электроустановках других цехов. В связи с этим, вспоминается случай остановки шаровой мельницы на фабрике, произошедшей из-за отказа главного двигателя. Спецы из электроцеха определить причину выхода из строя двигателя быстро не смогли. Фабрика простаивала. Главный инженер, не помня моей фамилии, распорядился: "Позовите усатого с ГЭС". Я в то время форсил: носил тоненькие усики а-ля Рой из к/ф "Мост Ватерлоо". Придя в цех измельчения и, ознакомившись с результатами предшествующего обследования, я предположил, что причина неполадки находится в обмотке ротора. Двигатель вновь разобрали и при более тщательном осмотре ротора нашли причину - нарушилась пайка на торце обмотки. Её пропаяли, и двигатель заработал нормально.

 

   Потихоньку начали улучшаться и мои жилищные условия. После трехмесячного проживания в комнате для приезжих, мне дали маленькую комнатку на "Первой западной". Напротив была квартира начальника мехцеха. Глава семьи любил воронить стволы охотничьих ружей, из-за чего часто в коридоре стоял чад от обжигаемого паяльной лампой масла. Их маленький сынишка играл двумя настоящими малокалиберными пистолетами, привезенными отцом после войны из Германии.

 

   Осенью 1951 года я вызвал родителей к себе и тут же подал заявление на расширение жилплощади. К их приезду мне выделили квартиру, состоящую из большой комнаты и кухоньки. Вещей у родителей было не много. Кровати и стол на кухню мне выдали казенные, а круглый стол и этажерку в общую комнату я соорудил сам. Хотя и тесновато, но жить было можно. Братишки мои подросли, родители постарели, но держались бодро. Пенсию они не получали, так что я вначале оказался единственным кормильцем в семье. Спустя несколько месяцев Яна Богуславича с небольшим окладом приняли на работу канальщиком к нам на ГЭС.

 

   Мое старенькое ружье из Микоянабада родители не привезли. Брат Алик его угробил - в патрон зарядил много пороху, и при выстреле один ствол разорвало. Хорошо хоть сам остался цел, только сильно перепугался. Спустя год после начала моей работы в Такобе, я приобрел охотничью двустволку, с которой ходил по окрестным горам и ущельям за кекликами - горными куропатками.

 

   Как красиво было зимой в горах. Среди сугробов чистейшего снега стояли зеленые треугольники арчи, над которыми высоко в небо вздымались желто-коричневые скалы с белыми шапками на вершинах. Снег был сухой и пушистый. Провалишься в него по грудь, выкарабкаешься, отряхнешься и пробираешься дальше. Лавины нас щадили. А какой был воздух: чистый, прозрачный и морозный - не надышишься.

 

   На охоте с Сашенковым произошло ЧП. У него был многозарядный "Винчестер". Разряжая ружье, для выброса патронов наш начальник часто пользовался запрещенным приемом: открывал затвор и, держась за конец ствола, встряхивал ружье - патроны один за другим вылетали из магазина. Однажды один из патронов застрял в патроннике, затвор при встряхивании ударил по нему, произошел выстрел. Нашему незадачливому охотнику оторвало на руке фалангу большого пальца, которым он прикрыл ствол при встряхивании. Впоследствии, в компании с незнакомыми людьми, Сашенков любил показывать фокус: приставит к носу культю, создавая видимость, что палец засунут в нос.

 

   На комбинате было несколько "Студебеккеров" и один маленький джип "Виллис". Этот джип списали, но он был еще на ходу и находился в неплохом состоянии. Заведующий гаражом с какой-то целью эту машину держал у нас во дворе БГЭС. Мы на ней раскатывали по двору, а наш Сашенков, сносно умевший управлять автомобилем, выезжал за ворота станции.

 

   Неоднократно на этом "Виллисе", большой компанией ребят с ГЭС, сидя даже на капоте, мы ездили к находящимся километрах в пятнадцати от нас, горячим источникам Ходжа-Обигарма. Там находилась могила какого-то святого ходжи, к которому на поклонение и излечение летом съезжались мусульмане из многих мест Средней Азии. В одном и том же источнике купались люди с различными, зачастую заразными, болезнями. В воздухе стояла вонь от разлагавшихся под обрывом внутренностей жертвенных животных.

 

   Лет десять спустя, положение с антисанитарией несколько улучшилось. В Ходжа-Обигарме построили хороший противоревматический санаторий с соответствующим медицинским обслуживанием. Немного выше, на плато, горнолыжники поставили свои домики и соорудили подъемник. Из Душанбе стали организованно приезжать любители покататься на лыжах.

 

   В начале пятидесятых годов большое внимание стали уделять медицинскому обслуживанию населения. В это время на комбинат приехали молодые и энергичные, влюбленные в свое дело врачи. Они лечили не только работающих на комбинате, но обслуживали и население близлежащих кишлаков. Главврачу Раисе Григорьевне, будущей нашей соседке, приходилось проводить большую разъяснительную работу в кишлаках, особенно среди женщин, пока население не доверилось медикам. Муллы всячески старались отговаривать односельчан от лечения у врачей, так как они при этом теряли свои доходы. Несмотря на это, через пару лет после настойчивой работы медиков, многие женщины-таджички стали рожать в Такобской больнице, а не дома, как было раньше. В случае болезни жители кишлаков начали обращаться к врачам.

 

   Недалеко от комбината находился горный кишлак Диамалик, большинство жителей которого болели сифилисом - даже дети. Когда мы ходили на охоту или рыбалку через этот кишлак, то старались быстро пройти его. Мы встречали вялых и изможденных людей попадались и с проваленными носами. Врачи стали систематически посещать этот кишлак, тяжело больных госпитализировали, остальных лечили на месте. Проводили профилактическую работу. К середине шестидесятых годов в кишлаке, в основном, уже было здоровое население.

 

   В Сталинабад мы ездили за покупками или просто погулять: зимой сходить в театры или цирк, а летом - покупаться в Комсомольском озере. Посещали и рестораны.

 

   В один из приездов в город я зашел к Осенмукам. Саша тут же сообщим мне новость: Лина родила и живет недалеко от них. Нашел я её в доме, принадлежащем управлению "Таджикзолото", на улице Красных партизан, в небольшой комнатке на втором этаже. В оцинкованной ванночке спала новорожденная. Её мать поведала мне о своей нелегкой жизни. С Петром и его семьей по-прежнему контактов нет, ей надо работать, и поэтому дочку придется отдать в дом ребенка. Со странным чувством я смотрел на свою одноклассницу, когда она, ничуть не стыдясь, вынула грудь и начала кормить свою дочь. Как мне было жалко её, хотелось приласкать и успокоить. Но я сдержался, попрощался и ушел.

 

   Саша, выслушав меня о бедственном положении Лины и, зная о моих чувствах, предложил мне жениться на ней. Я пообещал подумать, но, уехав, так и не решился на этот шаг.

 

   Впоследствии судьба над моей однокашницей сжалилась, все встало на свои места. Петр вернулся из армии, они сошлись и стали жить вместе. Я бывал у них в гостях, о причудах молодости старались не вспоминать. Когда работал в институте, учил их дочь Ольгу - ту самую кроху, которая когда-то помещалась в ванночке. Да, пути Господни неисповедимы.

 

   Вскоре после приезда родителей я стал подумывать о своем дальнейшем образовании. Послал запрос в Казанский авиационный институт о возможности поступления на факультет самолетостроения. Была мечта стать авиаконструктором. Оттуда сообщили, какие документы необходимо выслать. Каким-то образом об этом узнал наш главный энергетик. Он стал уговаривать меня отказаться от своей затеи, пообещав послать на существовавшие тогда высшие инженерные курсы. Для техников эти курсы были двухгодичными, после окончания их выдавали диплом инженера. Подумав, я согласился. Но когда пришло время, вместо меня послали электромеханика горного цеха Виктора Татаренко, мужа начальницы службы вентиляции. А через год эти курсы закрыли. Кто знает, не согласись я тогда на уговоры Хамлова, может быть, мне удалось бы внести свой вклад в развитие авиационно-космической техники, так бурно развивающейся в те годы.

 

   Только в 1957 году я поступил во Всесоюзный политехнический институт на инженерно-физический факультет. Вскоре произошло реформирование заочного обучения. Всех заочников закрепили за институтами, близкими к профилю и месту работы студента. Меня перевели в Ташкентский политехнический институт на горно-металлургический факультет по специальности "Горная электромеханика".

 

   В начале пятидесятых инженерно-технические работники горных и угольных предприятий аттестовывались, им присваивались звания. Они носили форму с молоточками в петлицах и нашивки на рукавах. Я тоже прошел аттестацию, получил звание горного техника какого-то ранга. Но аттестат и форму получить не успел: пока шло оформление - звания отменили.

 

НАЗАД                         ОГЛАВЛЕНИЕ                   ДАЛЬШЕ