Глава 11


ДЕЛА ОБЩЕСТВЕННЫЕ И ЛИЧНЫЕ

  

   Поселок Такоб был небольшой. Почти все жители знали друг друга, многие были близко знакомы. Вскоре после моего приезда у меня тоже появились друзья и товарищи, с которыми я проводил свободное время. Помимо моих старых приятелей-однокашников, я завел знакомство и с новыми: с техником-механиком Земченко Николаем Федоровичем, исполнявшим в то время обязанности главного механика комбината, горным техником Павловым Анатолием Васильевичем, нашим машинистом на ГЭС Буровым Николаем и другими молодыми рабочими комбината. Дружба с некоторыми из них продолжалась и после Такоба. У сына Бурова я впоследствии стал крестным отцом, с Земченко поддерживаю связь до сих пор. Многих друзей уже нет в живых. Еще в Такобе, преждевременно, от болезни ушел из жизни наш техникумовец Юра Друзин, в Ташкенте в конце 60-х умер Дмитрий Митраков. В 1972 году трагически оборвалась жизнь Анатолия Павлова. К тому времени, закончив Ташкентскую высшую партийную школу и поработав вторым секретарем Айнинского райкома партии, он был директором Анзобского горно-обогатительного комбината. Вылетев с республиканской правительственной комиссией на обследование одного из месторождений, он вместе с зампредом Совмина республики Зубаревым В. Г., секретарем ЦК КП Таджикистана по промышленности Эргашевым С. Б. и другими членами комиссии, погиб при падении вертолета во время посадки в горах.

 

   Но тогда, в начале пятидесятых, у нас только начиналась самостоятельная жизнь. Мы мечтали о будущем, влюблялись, веселились, работали и отдыхали.

 

   В июле 1952 года мне и еще двум работницам комбината, Рае Куяновой и Татьяне - будущей жене Земченко Н.Ф. - профсоюзный комитет предложил путевки в дом отдыха в Ялту. Путевки были горящие. Нам срочно оформили отпуск, выдали деньги (в том числе и на дорогу), и мы выехали в Сталинабад. Чтобы попасть в дом отдыха к сроку, нам необходимо было лететь в Крым самолетом. С горем пополам, с брони, нам выдали авиабилеты.

 

   Это был мой первый полет и первая далекая самостоятельная поездка, начавшаяся комом. Приехали мы в аэропорт на такси. Мой пиджак был перекинут на спинку переднего сиденья (оно у "Победы" общее) между водителем и сидящей рядом Татьяной. Когда остановились, я бросился к багажнику за чемоданами, в надежде, что пиджак захватят мои дамы. Они же о нем даже и не вспомнили. Так и пришлось весь отпуск проходить в рубашке, благо время было летнее. Хорошо, что я перед отъездом (как чувствовал) переложил все деньги и документы из пиджака в карманы брюк.

 

   Летели мы на двухмоторном грузопассажирском ЛИ-2, нашем варианте американского "Дугласа". Внутри он был без обшивки, с боковыми откидными металлическими скамейками. Когда заправлялись в Ашхабаде, фюзеляж так накалился, что, пока мы не поднялись на высоту, были, как в душегубке. Зато, пролетая над Каспием, я без пиджака замерз. После посадок в Баку, Минводах и Краснодаре, наконец, добрались до Симферополя. Пересели в автобус и через Ай-Петри приехали в Ялту.

 

   Дом отдыха стоял на склоне, в верхней части города. Оттуда открывался чудесный вид на море, был виден порт и маяк, вдали виднелся Гурзуф. Купались мы на диком пляже. Когда спускались к нему с крутого и высокого берега, под нами оказывался женский пляж, с лежащими на нем, словно стадо морских котиков, голыми женщинами. Деревянный забор ограждал их только с боковых сторон. Сверху все было видно.

 

   За двадцать дней пребывания в доме отдыха мы на катерах и автобусах объехали все побережье: Алупку, Симеиз, Кореиз, Гурзуф, пионерский лагерь Артек. Побывали у Ласточкиного гнезда, в Воронцовском дворце и Ливадии, в Гаспре, где когда-то жил Л. Н. Толстой, и Ялтинском музее А. П. Чехова, в котором к нам вышла еще жившая в то время сестра Антона Павловича - Мария Павловна. Запомнились росшие перед домиком магнолии и небольшая, вытянутая вширь, картина Левитана над камином

 

   Съездили в Никитский ботанический сад. Там, кроме экзотической растительности, сохранился в памяти мальчишка, лазающий по деревьям и подражающий крику Тарзана - герою нашумевшего в ту пору фильма.

 

   Смотрю сейчас на крымские фотографии: я в широкополой, с бахромой, мягкой курортной шляпе и в широких, из белой чесучи, брюках. Как давно это было...

 

   Кормили нас в доме отдыха на убой. Заранее можно было заказать понравившееся блюдо. На набережной мы посещали магазин "Массандра", где из больших деревянных бочек, вделанных в стены, продавали приятное недорогое вино. Там я познакомился с молодым матросом, который провел меня на свой, стоящий в порту, корабль "Россия" - самый большой по тем временам пассажирский теплоход в нашей стране. Это был бывший немецкий "Герман Геринг", полученный нами после войны по репарации. После того как американцы у нас его чуть не отобрали в счет долгов по лендлизу, теплоход держали только в акватории Черного моря, где он совершал туристические рейсы без захода в иностранные порты.

 

   Посещали мы и не очень дорогие, но приличные рестораны, которые были нам по карману.

 

   В Сталинабад решили возвращаться поездом, очень хотелось посмотреть Москву. Около Джанкоя расстилалась Крымская степь, на краю которой, на горизонте, садилось огромное оранжевое солнце. В горах такого заката не увидишь, там солнце заходит рано и высоко за гору. Ночь наступает быстро. На заброшенных путях перед железнодорожной станцией Белгорода стояло несколько старых бронепоездов, в Орле проезжали около здания с пробитыми снарядами стенами. Не все еще успели восстановить после войны.

 

   В Москве в промежутке между поездами у нас было всего несколько часов. Сдав багаж в камеру хранения Казанского вокзала, мы на метро поехали на Красную площадь. По пути с интересом рассматривали интерьеры станций, учились пользоваться эскалаторами. В первый момент Красная площадь меня разочаровала, я её представлял гораздо большей. Но представший передо мной ансамбль, конечно, поразил меня. Кремлевская стена с её башнями, увенчанными рубиновыми звездами, зеленый купол здания Верховного Совета, с развевающимся над ним красным флагом, мавзолей Ленина, храм Василия Блаженного и бой курантов вызвали у меня внутренний трепет: наконец-то я наяву увидел наши святыни.

 

   От Москвы до Сталинабада ехали семь суток. Пока на станциях паровоз заправлялся углем и водой, мы бежали к торговым прилавкам купить какую-нибудь снедь на завтрак и ужин: курицу, яйца, варенец с золотистой корочкой или другой местный деликатес. Обедали в вагоне-ресторане. От станции "Аральское море" состав отходил, ощетинившись подвешенными за окнами связками копченой рыбы. Перед покупкой нас предупредили, чтобы мы не брали слишком жирную: при копчении жулики мазали рыбу солидолом, она получалась на вид привлекательная, сочная и золотистая, но через несколько дней пропадала.

 

   В то время из окон вагона еще была видна голубая вода моря-озера. В конце семидесятых в реке Аму-Дарье воды стало меньше, а Сыр-Дарью на поливы разобрали совсем, море обмелело, вода отступила. На берегу остались занесенные песком рыболовецкие суда. Воду можно было увидеть только с самолета.

 

   Вернулись мы домой в Такоб загорелые, полные впечатлений от увиденного.

 

   Вспомнил я это свое первое путешествие и невольно возник вопрос: почему поездки по железной дороге в то время, когда пыхтели паровозы на угле и мазуте, были для простого люда экономически доступнее, чем теперь, когда по всем магистралям с большой скоростью бегают электровозы и тепловозы? Почему прогресс пошел во вред народу? Или по вине политиков благами этого прогресса стали пользоваться только избраннные? Будущее покажет...

 

   На комбинате, как и повсюду, имелась комсомольская организация, костяком которой являлись мы - молодые специалисты ГЭС и девчата из химлаборатории. На одном из общих собраний меня избрали не освобожденным секретарем комитета комсомола комбината. Не освобожденный - это значит на общественных началах, бесплатно. Обязанностей прибавилось. Надо было в свободное от работы время заниматься организацией культурного отдыха, спорта и озеленения поселка, выпрашивать у администрации и профкома комбината деньги на приобретение спортивного инвентаря или музыкальных инструментов. В различные предвыборные кампании комсомольцы помогали парторганизации в агитационной работе. На выборах наши девчата "сидели на буквах" при выдаче бюллетеней. Идеологический сектор комитета занимался политучебой, производственный - трудовой деятельностью молодежи. На заседаниях и собраниях разбирали случаи нарушения дисциплины, пьянок и аморальных поступков. Хотя эти случаи были редки, но все же были. Регулярно проводились плановые заседания комитета, общие и цеховые собрания. Мне приходилось готовиться к ним, выступать. Сколько времени отнимало оформление протоколов, отчетность по взносам. Кроме того, надо было ездить в Варзобский райком комсомола с отчетами, участвовать в съездах и конференциях молодежи республики.

 

   Обычно, вечера мы проводили в нашем Доме культуры, чаще называемом клубом. По выходным дням, а порой - перед фильмом, там проводились танцы под духовой оркестр. Для этого через рудком мы добились покупки музыкальных инструментов, приобрели ноты. Нам разрешили иметь платного руководителя, которого оформили слесарем мехцеха. Он собрал небольшой коллектив ребят, обучил его, и оркестр начал сносно играть вальсы, фокстроты и танго. Для торжественных случаев разучили гимн, марш и туш. В начальный период случались и конфузы: вдруг кто-нибудь из наших "лабухов" выдаст такой кошачий визг, что слушатели, да и сами исполнители, взрывались от смеха.

 

   В этом оркестре стал участвовать и я - играл на втором альте. Музыкальный слух был неплохой, партии были не сложные, вторить научился быстро.

 

   Вспоминается история, связанная с этим оркестром, на танцах музыканты сидели на сцене, танцующие были ниже нас - в зале, для чего стулья расставлялись вдоль стен. Во время одного из танцев мы обратили внимание, что наш руководитель, играя на трубе, все время косится на танцующих. Вдруг он прекратил играть, спрыгнул со сцены вниз и трубой ударил по голове одного из парней, который за руку, насильно тащил его жену танцевать. Пьяного вывели, мы заиграли вновь. Наш руководитель долго сожалел о своей разыгранной трубе: она согнулась дугой, и её пришлось заменить новой.

 

   Кроме духового у нас выступал небольшой самодеятельный струнный оркестр. В нем я играл то на гитаре, то на мандолине. Заведующий клубом, бывший цирковой работник, показывал клоунады, пожилая женщина, имевшая музыкальное образование, руководила хором. Хор пел под баян, на котором играла Татьяна Земченко. Навсегда запомнилось, как мы исполняли "Уральскую рябинушку" и "Земля моя раздольная..." из только что появившегося кинофильма "Свадьба с приданым".

 

   Рядом с клубом мы с ребятами расчистили и оборудовали волейбольную площадку, на которой стали проводить игры между цеховыми командами. Победителям присуждали призы. Болели за свои коллективы не только молодые.

 

   Начальник отдела капстроительства Столяров Д. У. возглавил кампанию по озеленению поселка, он был энтузиастом этого дела. Вдоль дорог и тротуаров вырыли траншеи, завезли плодородную землю, саженцы. В посадке принимали участие коллективы всех цехов, с задором трудились и наши комсомольцы.

 

   Сейчас комбината уже нет, но высаженные когда-то нами деревья шумят своими уже разросшимися кронами по всем дорожкам оставшегося поселка.

 

   Да, тогда мы не ждали, что кто-то преподнесет нам все блага на блюдечке с голубой каемочкой. Все приходилось делать самим. Как только на все это нас хватало!

 

   Если отбросить идеологическую сторону, то комсомольская работа научила нас сплоченности, самостоятельности в принятии решений, работе с людьми и бескорыстному служению своей стране. Больно слышать, когда сейчас нашим внукам со всех сторон внушают, что все делается только за деньги.

 

   На себя у нас времени оставалось мало. Приходилось свои личные дела совмещать с общественными.

 

   Участвуя в этой круговерти общественных дел, я "положил глаз" на работавшую лаборанткой в химлаборатории комбината евреечку Алевтину Файн, как все её называли. Наши простые товарищеские и деловые (она была членом комсомольского комитета) отношения продолжались более двух лет. С годами она мне нравилась все больше и больше. Только потом, узнав меня в общении поближе, она ответила взаимностью. Я каждый вечер старался быть с ней, ходил к ним домой, провожал и встречал в ночные смены. Жила Аля со своими несчастливыми старшими сестрами, у которых мужья погибли: один попал под поезд, другой - повесился. Принимали меня сестры благосклонно. В поселке мы били на виду, все знали о наших с Алей отношениях. Где мы только с ней не бывали. Весной любили уходить в "Прорабское ущелье", в котором в лунные ночи так заливались соловьи, что мы забывали обо всем на свете. Но грани дозволенного я никогда не переступал.

 

   Помнится, как на день рождения я привез ей из Сталинабада в подарок косметический набор "Красная Москва". В фигурном, покрытом малиновым атласом футляре были духи, одеколон, пудра и мыло. Французской косметики в продаже тогда еще не было. Когда Аля съездила на отдых в Пятигорск, то подарила мне свою фотографию, где она была снята у памятника Лермонтову. Через год я отдыхал в Кисловодске. При поездке на экскурсию в Пятигорск, я снялся точно на том же месте и по приезде домой вручил этот снимок Але.

 

   Дело двигалось к свадьбе. Но, неожиданно, я почувствовал со стороны Али некоторое охлаждение ко мне. Не подумав, я вдобавок совершил поступок, который еще больше усугубил разлад в наших отношениях.

 

   В начале пятидесятых годов в госпродаже в магазинах впервые появились легковые автомобили марки "Москвич" и "Победа", которые встречаются на дорогах до сего времени. "Москвич" стоил 8 тысяч рублей, а "Победа" - 12-15 тысяч. Продавались и мотоциклы.

 

   На комбинате я первый приобрел личный транспорт - купил ковровский мотоцикл "Кашку" и на нем гонял по всему поселку и ближайшим окрестностям. Прав на вождение у меня не было, и дальше Варзоба я не выезжал.

 

   В один из дней меня вместе с моими друзьями пригласила на свои именины дочь начальника горного цеха Гаврюшенко. Зная, что Аля на работе и не видя в этом ничего предосудительного, я согласился принять участие в торжестве. После застолья мы с именинницей прокатились до БГЭС и обратно. Ехавшие на смену работницы фабрики нас видели и, по-видимому, сообщили об этом Але. На другой день, придя к ней, я увидел совсем другого человека: она не улыбалась, отвечала односложно. С этого и пошли разлады. Наши отношения становились то более теплыми, то вновь наступало отчуждение. И, наконец, все прервалось, как оказалось - навсегда. Я уже был начальником ГЭС, когда по поселку разнесся слух: Аля вышла замуж. Я был шокирован. Больше всего поразило, кого она выбрала. Это был только что освободившийся после длительного заключения осетин, устроившийся на комбинате проходчиком в горном цехе. Скорее всего, он где-то подкараулил её и добился своего, а дальше Аля подчинилась судьбе. А, впрочем, разве можно знать, что у женщины в голове.

 

   Как бы мне в насмешку, им дали комнату в соседнем с нами доме. Можно представить, что творилось в моей душе, когда в их окнах по вечерам гас свет.

 

   Я старался с Алей не встречаться, а случайно встретившись, не здоровался, но мой счастливый соперник Петр (опять Петр) почему-то начал меня преследовать. Пришлось просить её сестер объяснить ему, что у меня с Алей ничего серьезного не было, когда она была свободной, тем более не может быть после того, как она стала женой другого.

 

   Однако, моя "лав стори" имела свое долгое продолжение. Когда я женился, моя жена стала работать в химлаборатории вместе с Алей. Как-то в откровенном разговоре Аля открылась моей Тамаре: "Если бы Марат был посмелее, то его женой была бы я". И мне вспомнилось, как однажды Аля пригласила меня к себе. Мы были одни, и она предложила мне раздеться, добавив поговорку мистера Кука из "Угрюм-реки": "Без рубашки - ближе к телу". Не вникнув в смысл сказанного, я снял только пиджак. Думаю, что тогда в моей любви к ней я больше следовал Платону, чем Эросу, что не позволило мне закончить тот вечер так, как желала моя женщина. И вот, три года спустя, через мою жену она все же сказала мне об этом.

 

   Вскоре Аля с мужем переехали в Сталинабад. У них родилось двое детей. Петр работал на мыловаренном заводе и вскоре умер от белокровия. Аля, как и её сестры, оставшуюся жизнь прожила вдовой. Сын в подростковом возрасте попал в трудколонию, но, выйдя оттуда, взялся за ум.

 

   Где-то в середине семидесятых я встретился со своей бывшей пассией в местном доме отдыха "Каратаг". Это была располневшая, уже тронутая сединой женщина. От прежней Али остался только голос. Никаких особых чувств к ней у меня уже не было, не считая желания спросить у неё, что заставило её тогда внезапно выйти за Петра? Но я удержался: вспоминать старое и бередить душу не хотелось ни себе, ни ей.

 

   Последний раз я видел Алю вместе с сестрами в Душанбе на похоронах нашего бывшего начальника отдела кадров. Я был уже кандидатом технических наук, доцентом. Мы постояли, поговорили о том о сём и разошлись.

 

   Сейчас из всех трех сестер в живых только старшая - Надежда Геннадьевна. Аля скончалась в 1997 году в России в г. Дедовске у своего сына. Была ли она счастлива, не знаю. Мир её праху.

 

   Но вернемся к прошлому. 5 мая 1953 года умер Сталин И. В. Как сейчас помню, я пришел с ночной смены, поел и лег спать. Рядом с кроватью на тумбочке стоял приемник "Балтика". Включив его, я услышал о смерти вождя. Навернулись слёзы. Я оделся и пошел в управление. Около здания управления уже собирались люди на траурный митинг, многие плакали. Плакали по всей стране не только простые люди. В траурные дни у гроба Сталина плакал Хрущев Н. С. Через три года выяснилось, что его слезы были "крокодильими". В то время мы знали о Сталине только хорошее. Все, что происходило в стране, было связано с его именем: индустриальный рывок в первые пятилетки, победа в Отечественной войне, послевоенное восстановление народного хозяйства. Каждой весной снижались цены, народ верил в дальнейшее улучшение жизни. О том, что творилось в стране на самом деле, нас не информировали, а мы не особенно в это вникали. Те же, кто знал побольше - помалкивали.

 

   Через месяц после смерти Сталина меня приняли кандидатом, а в апреле 1954 года я стал членом КПСС. В то время я искренне верил, что в рядах партии состоят в основном порядочные люди. Да и сейчас считаю, что большинство рядовых коммунистов были людьми долга и чести. После вступления в партию общественной работы прибавилось.

 

   Заканчивалась эпоха Сталина. Начали меняться руководители страны: Маленков Г. М., Булганин Н. А., Хрущев Н. С.

 

   В 1956 году, как взрыв, прозвучал доклад Хрущева на ХХ съезде КПСС "О культе личности и его последствиях". Нам на партсобраниях зачитывали закрытые письма ЦК о нарушениях, допущенных сталинским режимом. В головах людей началось раздвоение, появились диссиденты. Монолит стал давать трещины. Это было началом конца. Спустя 45 лет СССР не стало. Не об этом ли говорил Сталин своим соратникам в последние годы жизни: "Останетесь без меня - погибнете". Он еще в 1930 году в беседе с А.М. Коллонтай предсказал: "...многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплеваны прежде всего за рубежом и в нашей стране тоже... И мое имя тоже будет оболгано и оклеветано..."

 

   Сталин оказался прав, хотя допущенную им массовую гибель невиновных людей оправдать ничем нельзя.

 

   Вскоре после ХХ съезда началась реабилитация незаконно осужденных в сталинское время. У нас в технической библиотеке работала незаметная, небольшого ростика и всегда опрятная пожилая женщина Елена Васильевна Шмидт. Она никогда ничего и ни кому о себе не рассказывала. Тихо выполняла свою работу и уходила домой. Жила одна, её взрослый сын работал в Ленинграде. И вот, в один из дней, она со слезами радости на глазах пригласила нас, работников управления, в библиотеку на чай с тортом и объявила нам, что её реабилитировали. Показав нам свои фотографии, на которых она еще гимназистка. На другом стоит вдвоем с мужем - дореволюционным горным инженером, которого расстреляли в 1937 году, а её сослали в Казахстан, потом к нам в Такоб. Никто из нас, кроме начальника отдела кадров (он же и начальник спецчасти), не знал, что Елена Васильевна - спецпоселенка.

 

   Радуясь, хозяйка торжества плакала и все время спрашивала: "За что, за что же нам сломали жизнь?" Что мы могли ей ответить?

 

   Оформив нужные документы, Елена Васильевна тут же уехала к сыну.

 

НАЗАД                           ОГЛАВЛЕНИЕ                       ДАЛЬШЕ