Глава 12


СТАНОВЛЕНИЕ

 

   Все дальше и дальше уходит пора нашей молодости, время нашего взлета и взросления, набора опыта и приобретения навыков жизни. Каждый раз, просматривая фильм Марлена Хуциева "Весна на Заречной улице", я возвращаюсь к годам, прожитым в Такобе. Конечно, масштабы производства разные, но жизнь героев картины показана такой же, какой она была у нас. Мы так же одевались, похоже отдыхали, бренчали на гитарах, имели такие же манеры поведения, похоже ухаживали за учительницами нашей вечерней школы. И так же увлеченно работали.

 

   Эта картина вызывает у меня (да и у многих других) не только ностальгию по прошедшей молодости. В ней ощущаешь дух того времени, когда люди были победнее, но, несмотря на это, жили наполненной жизнью. Их не точил червь наживы, не сушила жажда личного обогащения, они меньше болели "болезнью красных глаз", как китайцы называют зависть. Не это было главное. Конечно, приятно было получить денежную премию, но еще большее удовлетворение человек получал, когда его фамилия "звучала" в сообщениях о трудовых достижениях. Нынешнему молодому поколению все труднее и труднее становится понять это.

 

   В конце 1953 года меня назначили заведующим электролаборатории ГЭС. Дело в том, что вместе с оборудованием самой станции англичане поставили нам и необходимые приборы и аппаратуру для проведения измерений и испытаний различных электроустановок и сетей. Высокоточное лабораторное оборудование и приборы навалом лежали в небольшой комнатке на БГЭС. Передвижная установка для очистки трансформаторного масла ржавела во дворе станции.

 

   Приняв все это не используемое хозяйство я первым делом выявил состояние и работоспособность каждого прибора, свозил их в Сталинабад на госповерку. Заготовил необходимую документацию и бланки протоколов испытаний и только после этого занялся наладкой релейной защиты, испытанием разрядников и проверкой щитовых приборов. Работы находилось все больше и больше. Стали поступать заявки на производство испытаний и из других цехов.

 

   Наладив центрифугу, мы занялись сушкой трансформаторного масла у себя, что избавило нас от необходимости делать это в Сталинабадской горэлектросети. За счет этого была получена некоторая экономия денежных средств.

 

   К этому времени в ВУЗах и техникумах начался массовый выпуск студентов послевоенных наборов. В стране стали повсеместно заменять практиков дипломированными специалистами. К нам приехали молодые горные инженеры, маркшейдеры, геологи и обогатители. Даже в детский сад прислали образованных воспитателей.

 

   В сентябре 1955 года, вместо не имевшего специального технического образования Хамлова В. Е., главным энергетиком комбината назначили нашего Сашенкова А. А. На его место, начальника ГЭС, поставили меня.

 

   Как раз в ту пору в горном цехе приступили к значительным капитальным работам: прокладывались штольни "Западная" ("Дренажная"), "Восточная", началась проходка ствола и камеры подъемной машины. На обогатительной фабрике расширяли цеха измельчения и флотации, в компрессорной установили более мощные компрессоры. В поселке строились новые жилые дома.

 

   Все это требовало дополнительной электроэнергии. Её стало не хватать. Мы получили чешскую электростанцию с дизелем заводов "Шкода" мощностью 300 кВт, которую смонтировали во дворе БГЭС. На фабрике пришлось расширять электроподстанцию.

 

   Организация монтажа, наладка и ввод в работу новых мощностей легли на наши плечи - Сашенкова и мои. Опыта было мало, приходилось рыться в литературе, обращаться к старым мастерам, рабочим.

 

   Кроме решения практических задач по электроснабжению комбината надо было присутствовать на планерках и у директора. Какие это были планерки! Директор Кусов Леонид Михайлович требовал круто, иногда устраивал разносы. Но никто не обижался, все понимали, что попало за дело, а точнее - за не выполненное дело.

 

   Начальник ОКСа Столяров Д. У. плохо слышал, пользовался слуховым аппаратом. Когда его во время планерки начинали ругать, он незаметно отключал аппарат и сидел с отсутствующим видом. Директор взрывался и, указывая пальцем на его ухо, кричал: "Да включи ты свою бандуру!"

 

   Бывали случаи, когда Кусов просил наших дам - начальника химлаборатории Клименко В. В. и начальника ОТК Сашенкову А.И. - выйти погулять. Он объявлял им: "Будем решать чисто мужские вопросы". Вопрос же заключался в следующем. Ствол проходил при большом потоке воды. Взрывчатка, закладываемая в шпуры, намокала - происходили отказы. Что только взрывники не придумывали: обмазывали заряды парафином, битумом - ничего не помогало. Кто-то предложил помещать взрывные патроны в презервативы. Способ оказался удачным. После этого на планерках начальник горного цеха часто жаловался на нехватку "изделий N 2". В ответ снабженцы объясняли, что они в городе уже обобрали все аптеки. Директор предлагал им расширить зону поиска этого интимного товара. После окончания обсуждения деликатной темы секретарь директора приглашала дам продолжить планерку.

 

   Как-то обсуждался вопрос о спецобуви. Дело дошло до того, что рабочие вынуждены были ходить в рваных резиновых сапогах. Кусов обратился к своему заму по хозчасти, интересуясь, когда же решится этот вопрос. Тот что-то невнятно промямлил. Еле сдерживаясь, директор подытожил: "Ясно. Вопрос с сапогами решен - сапог нет". Тут же вызвал секретаря и продиктовал приказ о вынесении выговора своему заму.

 

   Эту фразу нашего директора я запомнил и часто применял в своей дальнейшей деятельности, когда хотел подчеркнуть, что тот или иной вопрос не решается. Да, много полезного я почерпнул тогда на этих планерках: как решать вопросы, как обращаться с людьми и как экономить время при проведении различных совещаний.

 

   Весной 1955 года я по путевке отдыхал в Кисловодске. Принимал нарзанные ванны, рано утром ходил к "Храму воздуха" смотреть на Эльбрус, ездил к "Медовым" водопадам, посетил Железноводск и Минводы. В Пятигорске с экскурсией побывал в домике Лермонтова и на месте его дуэли, у "Провала" вспомнил Остапа Бендера.

 

   Домой возвращался поездом с пересадкой в Москве. Время между пересадками использовал для посещения Третьяковки. Хотя и бегло, но успел посмотреть большинство наиболее известных картин. Почему-то запомнилась небольшая работа Перова "Утопленница", особенно изображенный на ней сидящий жандарм, думающий, по-видимому, о бренности жизни. Позже, всякий раз бывая в галерее, я старался найти эту картину и молча постоять перед ней.

 

   Ездить поездом на дальние расстояния было интересно. В купе со всеми перезнакомишься, выпьешь с ними неимоверное количество чая из стаканов с обязательными подстаканниками. Работники ресторана в белых курточках разносили по вагонам всякую мелочь. В корзинках у них всегда были конфеты, печенье, бутерброды, колбаса, пиво и папиросы. В обед посидишь в вагоне-ресторане, а потом залезаешь на полку и наблюдаешь за пробегающими за окном вагона пейзажами.

 

   Нудно ехать по казахской степи. Глаз останавливается только на родовых казахских кладбищах с разнообразными склепами-мавзолеями, да на пасущихся у дороги двугорбых верблюдах-бактрианах.

 

   Нравятся мне на среднеазиатских железных дорогах продуманная, в национальном стиле архитектура маленьких станций, полустанков и разъездов, построенных еще в царское время. Станционные домики небольшие, с крышами-куполами. Даже водонапорные башни выглядят по-восточному. Подъезжая к станции "Туркестан", начинаешь ощущать дыхание оазисов Средней Азии. К запахам степной полыни и разнотравья добавляется благоухание садов. А когда пахнёт химикатами с хлопковых полей, то окончательно убеждаешься - ты дома.

 

   Дорога от Москвы до Сталинабада, по сравнению с 1952 годом, заняла уже только пять с половиной суток. После отпуска приступил к работе с новыми силами. Как раз намечались неполадки с дизелем. Наша солярка была некачественной, заводские фетровые фильтры покрывались масляной пленкой, забивались. Вместо фетра в несколько слоев намотали ткань, из которой изготавливают вафельные полотенца. Стали забиваться форсунки, отрываться головки алюминиевых корпусов топливных насосов. Сделали по-русски: корпуса выточили стальные. Дизель заработал нормально. Только справились с этим, произошла другая авария: из-за того, что электромонтер перепутал концы кабеля при разделке воронки, сгорел щит дизельной электростанции. Взамен поставили более простой, наш, отечественный.

 

   Следуя порядкам, введенным еще моим предшественником, я регулярно проверял работу ночных смен. В одну из октябрьских ночей я заглянул на отстойник, убедиться на месте ли канальщик. Его на работе не оказалось. При выходе из будки канальщика, стоявшей перед отстойниками, подгнившая доска у порога обломилась, и я рухнул в канал. Потоком воды меня затянуло между столбиками глушителя, успокаивающего воду в отстойнике. Сверху над головой оказался мостик, вокруг с брызгами и шумом проносились струи холодной воды. Кричать о помощи было бесполезно. К моему счастью, несколько столбиков оказались спиленными. Благодаря им, я сумел пробраться в отстойник. Но вылезть из него было не просто. Он был трапециевидной формы со скользкими, обросшими водорослями наклонными бортами. На мне было длинное кожаное пальто и тесные резиновые сапоги, снять которые мне не удалось. Плыть к другому концу отстойника, где можно было по шандору вылезти наверх, я не решился: намокшая одежда утянула бы на дно. Началась борьба за жизнь. Сколько раз я по гладкой и скользкой бетонной поверхности добирался почти до верха и вновь соскальзывал вниз! Содрав ногти на руках до крови, я все же добился своего - вылез. Меня трясло от холода и нервного потрясения. В будке включил "козла", разделся, немного согрелся и подсушился. Придя в себя, поспешил домой. Родителям подробности своей купели не рассказал. Несмотря на то, что я часа полтора находился в ледяной горной воде, после этого "крещения" у меня не было даже насморка.

 

   В этом же отстойнике искупался и наш Ян Богуславич. Зимой, во время морозов, он, дежуря вместе с другим канальщиком, чистил отстойник от снега и шуги. Поскользнувшись, отчим оказался в воде. Хорошо, что напарник быстро подал ему багор и помог выбраться на борт. После этого случая мы по краям отстойника срочно соорудили металлические перила ограждения.

 

   Сколько забот и труда отнимали у нас гидротехнические сооружения ГЭС. Когда в горах шли ливни и сели, реки несли песок, камни, вырванные с корнем кусты и деревья. Отстойники не справлялись с песком, канал заносило. Его приходилось чистить вручную, объявлялся аврал. Из горного цеха выводили бригады рабочих, которые лопатами выбрасывали песок из канала. Порой это приходилось делать в течение нескольких суток. Работники столовой доставляли еду во флягах прямо на место работ. Мы в это время почти не спали.

 

   В паводковые периоды случались и более серьезные вещи. Как-то камни и плывущие деревья подперли щиты на плотине Такобки. Открыть шандоры, пропускающие воду, мы не смогли. Вода перед плотиной начала прибывать. Появилось опасение, что подмоет высокий левый берег, наверху которого стоял Дом культуры. Согласовав с главным инженером, приняли решение щиты плотины взорвать. Поставили оцепление. Взрывники привязали взрывчатку к куску рельса, подожгли шнур и бросили заряд в бурлящую воду перед плотиной. Все спрятались за огромными валунами, лежащими на берегу. Прошло положенное время, но взрыва на плотине не последовало. Чуть позже, уже за оцеплением, в реке с грохотом взвился столб воды. Рядом по берегу шли ничего не знавшие о готовящемся взрыве люди. Оглушенные, они шарахнулись, кто куда. Все отделались испугом. Мы пришли в себя только тогда, когда выяснили, что никто не пострадал. Оказалось, взрывчатка оторвалась от рельса и под щитом её унесло вниз по реке. Взрыв произошел в неожиданном и не охраняемом месте.

 

   Тем временем уровень воды в реке начал спадать, угроза подмыва берега миновала. Мы освободили щиты от подпирающих их камней и деревьев, открыли несколько шандоров и пропустили паводковые воды вниз по реке. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Плотина осталась целой.

 

   Как начальнику электростанции мне с семьей пришлось переехать жить в домик у БГЭС. Из того времени запомнились прекрасные мамины соленья из овощей, которые выращивал в огороде у напорного бассейна Ян Богуславич. Мы в речушке, протекающей рядом с домом, на зиму вмораживали под лед бутыли с солеными корнишонами и бочонки с томатами и квашеной капустой. В них мама всегда добавляла вишневый лист и какие-то горные травки и коренья. Огурчики и капустка получались крепкие, хрустящие, с особым привкусом и ароматом. Помидоры сохранялись целыми, были ядреные и острые на вкус. Начальство и близкие знакомые, проезжая мимо, всегда заходили к нам попробовать эти разносолы. Часто в баночках захватывали с собой - на закуску.

 

   Только мы в этом домике пообвыкли, как в моей карьере произошел очередной скачок. У Сашенкова с женой возникли трения, они разошлись, и он уехал из Такоба. На его место назначили меня. Я стал исполняющим обязанности главного энергетика комбината. Основное место работы - в управлении - опять оказалось далеко от дома. Выручал мотоцикл.

 

   К этому времени на руднике начала работать подъемная машина, поднимавшая вагонетки с рудой в клетях. Руда шла с первого горизонта. На втором еще проводились подготовительные работы: проходились штреки, готовилась камера насосной главного водоотлива. Комбинат получил последнюю модель аппаратуры управления и сигнализации подъемом. Не успев вступить в новую должность, мне тут же пришлось заняться организацией монтажа и наладки этой установки. Для её обслуживания подготовили стволовых-сигнальщиков.

 

   В начале эксплуатации не все проходило гладко. Однажды ночью ко мне домой приехал раздраженный начальник горного цеха Певзнер И. Б. Из его неразборчивых слов я ухватил основное: из-за неправильной работы сигнализации (все время звонит звонок), подъем стоит. Руда на фабрику не подается. Своего электромеханика он не нашел и был вынужден приехать за мной. Меня Певзнер обвинил в присвоении электрослужбой монопольного права на обслуживание этой аппаратуры. Первым делом я поинтересовался, кто в данный момент работает в качестве стволового. Оказалось, что вместо обученных нами лиц, начальник смены горного цеха поставил стволовым простого откатчика. Еще по пути к руднику, в машине, я уже догадался о причине такой работы сигнализации. Прибыв на место и, подойдя к щиту сигнализации на верхней приемной площадке, я тут же убедился в правоте своего предположения. При переключении ключа с одного горизонта на другой, чтобы привлечь внимание машиниста подъемной машины, был предусмотрен предупредительный звонок. В данном случае кто-то поставил ключ в промежуточное положение и, когда включали сигнализацию, звонок звенел беспрерывно. Я чертыхнулся, в присутствии Певзнера и начальника смены повернул ключ на нужный горизонт. Звонок перестал звенеть, подъем заработал как положено. Начальнику горного цеха пришлось объяснить, что вина неправильной работы сигнализации заключалась не в нашей "монополизации", а в их разгильдяйстве, в том, что они к обслуживанию техники допускают первых попавшихся. Он извинился за то, что из-за пустяка потревожил среди ночи, дал нагоняй начальнику смены и попросил водителя дежурки отвезти меня домой.

 

   Подобное происходило неоднократно, иногда заканчивалось бедой.

 

   Для обучения машинистов электровозов наша служба организовывала курсы, куда ходили заниматься рабочие, представленные руководством горного цеха. На каждую смену мы подготовили по несколько электровозчиков. Но начальники смен, в случае невыхода аттестованного машиниста, несмотря на категорическое запрещение, доверяли управлять электровозом любому откатчику.

 

   Как-то мы с электромехаником горного цеха Киселевичем Л. что-то обсуждали около устья штольни "Дренажная". Мимо нас, в сторону штольни пронесся электровоз без машиниста, за ним вдогонку с криком бежало несколько рабочих. Мы отключили троллей, электровоз остановился. Киселевич с матом набросился на откатчиков: "Вы что? Под суд хотите меня отдать?!". Побег электровоза произошел из-за того, что предыдущая смена отключила троллей, забыв поставить контроллер на электровозе в нулевое положение. Принявший смену неопытный откатчик, не проверив положение контроллера, включил питание троллея - электровоз и покатил.

 

   Бывали случаи и похуже. На той же самой штольне откатчик (а не машинист) во время рейса решил подремонтировать токосъемник электровоза. Он отдернул его от троллея, но не отключил контроллер. Встав между электровозом и крепью со стороны, где был малый просвет, рабочий устранил неполадку и, сев на свое место на электровозе, отпустил токосъемник. Электровоз тронулся и боком прижал нарушителя к деревянным стойкам крепления штольни. В результате, для его спасения, пострадавшему в больнице отхватили часть селезенки.

 

   Начальника смены за происшедший случай сняли с работы, нам с Киселевичем предписали заплатить штрафы по пятьсот рублей. Когда я у председателя комиссии по расследованию поинтересовался, за что меня наказали, тот объяснил: "В понятии электровоз содержится слово "электро". А ты за все электрическое отвечаешь". Спорить с представителем "Госгортехнадзора" было бесполезно и опасно.

 

   Горное производство разгильдяйства не прощает. На промежуточном штреке вагонетки с рудой возили маленьким электровозом АК. У него аккумуляторная батарея возвышается перед водителем, закрывая передний обзор, крыши у кабины нет. Заводом для машиниста предусмотрено маленькое деревянное угловое сиденьице, сидеть на котором весьма неудобно. Один из машинистов, стоя в кабине в полный рост, подавал электровоз назад, не глядя в сторону движения. Выступающим погрузочным люком для руды его пригнуло и прижало к батарее. Рабочий погиб.

 

   Как назло на электровозе не оказалось злосчастного сиденья. Придравшись к этому, комиссия по расследованию к электромеханику горного цеха и ко мне предъявила серьезные претензии. Горняки всеми всеми путями старались всю вину переложить на нас - работников электромехслужбы. Дело принимало серьезный оборот. Я еще раз внимательно осмотрел место происшествия и нашел чертежи устройства и сооружения погрузочного люка в штреке. Попросил маркшейдера сделать тщательную съемку фактического положения люка. И тут выяснилось, что люк установлен с грубыми отклонениями от проекта. Находясь вверху и сбоку штрека, он не должен был доходить до отметки рельсовых путей. На самом же деле его соорудили нависающим над всей шириной колеи, что и явилось причиной несчастного случая.

 

   Когда я предъявил необходимую документацию в комиссию, то главными виновниками уже оказались горняки. Мы же, работники электромехслужбы, отделались штрафами.

 

   Чудом остался живым один из откатчиков, когда по неопытности, направил электровоз в клеть, которая в этот момент находилась на нижнем горизонте. Он перед стволом успел выпрыгнуть, а электровоз, сбив решетчатые двери, улетел вниз. Клеть пришлось менять.

 

   К уголовной ответственности был привлечен один из начальников электроцеха. Он в течение года платил государству четверть своего оклада за случай, происшедший с его электромонтером. В штреке бригада электриков подвешивала кабель. Рядом вниз уходил рудоспуск, обычно прикрытый решеткой из рельсов. В этот раз, перед прокладкой кабеля, горняки решетку сняли, и рудоспуск забился рудой. Один из электриков, закрепляя кабель на боковой стороне штрека, встал на горку руды над рудоспуском, и в этот момент руда вместе с рабочим провалилась вниз. Электрика откопали, но было уже поздно: он задохнулся.

 

   Сколько за время моей работы в Такобе было несчастных случаев со смертельным исходом. Рабочие гибли при взрывах, вывалах, от отравления газом, на транспорте. Мне самому однажды пришлось после массового взрыва бежать от газа по штольне на расстояние более километра. Как ответственному за электрохозяйство мне везло: ни одного случая гибели людей непосредственно от электротока в мою бытность на комбинате не было. За электробезопасностью мы следили строго.

 

   Трагические случаи приносили горе, лихорадили производство. Различные комиссии, прокуратура, встречи и объяснения с родственниками и организация похорон - все отвлекало от дела, нарушало нормальный ритм работы. Еще долго рабочие старались не работать там, где произошел несчастный случай, производительность падала. Со временем все забывалось.

 

   В середине пятидесятых стало меняться руководство комбината. Вначале у нас забрали главного инженера Рейтаровского. Его назначили техническим руководителем на вновь построенную Той-тюбинскую обогатительную фабрику в Узбекистане. Затем уехал и наш директор Кусов Л. М. В 1965 году я случайно повстречался с ним в Алмалыке, где он работал заместителем директора по капстроительству на Алмалыкском полиметаллическом комбинате.

 

   После Кусова в Такобе недолго директорствовал грамотный горный инженер Кушнарев, который много внимания уделял подготовительным работам на руднике. Мне он запомнился своими приездами на БГЭС. Приедет, достанет из красивого футляра технический стетоскоп и начинает прослушивать работу дизеля. Давал послушать и нам, высказывал свое мнение о работе двигателя, что-то советовал.

 

   В должности и.о. я проработал год. В 1957 году меня назначили главным энергетиком комбината. В это время в стране отраслевой принцип управления промышленностью и строительством заменили на территориальный. Организовали местные органы управления - Советы народного хозяйства. Наш комбинат перешел в ведомство Таджикского Совнархоза, председателем которого был назначен Гачичеладзе Дмитрий Захарович. Мы находились в подчинении отдела горнорудной промышленности.

 

   На комбинате появилось новое начальство: директор Проскурин И. И. и главный инженер Селин В. И. Главным механиком стал, приехавший из Казахстана, пожилой, с большим опытом работы Крикунов Н. В. Характер у него был сложный, с начальством он не уживался, за что его неоднократно снимали со своей должности, но когда дело заваливалось - вновь назначали главным механиком. Не всем нравились его педантизм, любовь к бумажкам, что, по-видимому, у него осталось от прежней военной службы - в армии он был заместителем начальника штаба полка. Крикунов отличался независимостью в суждениях, был упрям, но справедлив. В связи с этим запомнилась история его стычки с бухгалтерией.

 

   Аванс и зарплату на комбинате выдавали с мелочью. Почти все, получая деньги в кассе, мелочь не брали, оставляя её кассиру. Крикунов, обратив на это внимание, пошел к директору и добился издания приказа о том, чтобы аванс выдавали круглой суммой в рублях, без мелочи, а в зарплату выплачивали остальное. В результате, большинство работающих, получавших деньги непосредственно в кассе, стало получать в среднем на рубль больше, но зато кассир потеряла значительную долю своего дополнительного заработка.

 

   Долго после этого расчетные бухгалтера и, особенно, кассирша, скрипели зубами на автора нововведения.

 

   Наш главмех обладал своеобразным чувством юмора. Как-то для выполнения определенной работы в отдел главного механика потребовался рабочий, способный ходить на дальний объект по несколько километров в день. Крикунов звонит начальнику отдела кадров с просьбой подобрать здорового, крепкого мужика: "Только смотри, чтобы обязательно здоровый! А то, знаю я тебя, пристроишь какого-нибудь своего ошно (по-таджикски - "близкого знакомого") с килой, а то и вовсе кастрата". Горную и обогатительную технику Николай Владимирович знал прекрасно, обладал широкой технической эрудицией. Работать с ним было интересно. Будучи впоследствии в объединенном отделе электромеханической службы замом Крикунова, я многому научился у него.

 

   Мы с ним составляли подробные и обоснованные заявки на оборудование и материалы, которые всегда без особых "обрезаний" утверждали в отделе материально-технического снабжения Совнархоза. Но однажды с нами произошел казус. Машинистка вместо "напильники драчёвые", напечатала - "напильники драчёные". Мы с Крикуновым этого не заметили, совнархозовские же снабженцы, обнаружив описку, долго потешались над нами.

 

   С тех пор я возвел себе в правило не подписывать никакие бумаги, пока внимательно их не вычитаю.

 

   Вместе с ростом в своей профессиональной деятельности, я поднимался и в общественной работе. Как секретаря комсомольской меня избрали в партийный комитет комбината. Секретарем парткома был Пастухов П. С., затем его сменил Дерев В. А. На мне лежала работа с молодежью, но порой приходилось заниматься и другими вопросами.

 

   Запомнился случай, когда секретарь парткома ушел в отпуск, его заместитель заболел, и я остался за старшего. Ко мне в комитет пришла жена начальника ОКСа Столярова с жалобой на мужа: живя с ней, он деньги ей не доверяет, выдает лишь по три рубля в день, а у них трое детей. Что мог я на это ответить я, молодой холостяк, не имеющий жизненного опыта. Пришлось просто пообещать, что мы вызовем её мужа и поговорим с ним.

 

   1957 год я заканчивал в Крыму на курорте в Феодосии. Санаторий находился прямо на берегу моря. Время было не пляжное, мы больше занимались ознакомлением с достопримечательностями города и окрестностей, изредка принимали лечебные процедуры - подкрепляли нервы.

 

   Наш корпус был трехэтажным. Я с двумя другими отдыхающими жил на верхнем этаже. В одиннадцать часов вечера двери в помещение и ворота на территории санатория закрывались на замок. Любители погулять изыскивали всевозможные способы проникновения в корпус после отбоя, вплоть до влезания на крышу по пожарной лестнице. Однажды мы допустили оплошность: оставили открытыми двери на балкончик. Ночью на него с крыши спрыгнули двое запоздавших гуляк и через нашу комнату прошли в коридор. После этого наш отдых превратился в ад. Каждую ночь в комнате слышался топот ног, а если мы закрывали балконную дверь, то нас будили стуком, требуя открыть её. Пришлось под каким-то предлогом просить главврача санатория сменить нам комнату.

 

   В Феодосии я осмотрел сохранившуюся башню и развалины генуэзской крепости XIV - XV веков, несколько раз побывал в картинной галерее И. К. Айвазовского. Меня поразило, как выписана бушующая морская стихия на его картине "Среди волн". Солнечный луч, выглянувший из-за туч, пронзает гребень волны, вода светится изнутри.

 

   Наняв такси, я съездил в Керчь. Водитель, помимо города, показал мне гору Митридат. По пути мы заехали на "Золотой пляж" - пустынный в это время года пологий берег моря с чистым, белым ракушечным песком. Пляж протянулся дугой на километры.

 

   От Феодосии до Керчи и обратно более двухсот километров, да еще водитель такси был в качестве гида. Мы даже перекусили с ним в небольшом ресторанчике. Разве сейчас может позволить себе такую поездку рядовой инженер-производственник?

 

   В те годы в стране не пытались довести стоимость бензина до мирового уровня. Жили своим умом и по своему карману. Поэтому простые люди и имели возможность ездить на такси на такие расстояния.

 

   Встречу Нового 1958 года в санатории организовали во дворце бывшего табачного магната. Елка, танцы, лотерея, шампанское. Кругом серпантин и конфетти. Люди в масках. Паркетный пол натерт до блеска, ноги расползаются, как на льду. Вальсируя, надо было быть внимательным. До сих пор вспоминается, как мы танцевали под радиолу, под модную в те годы песню про пожарного, которую исполнял своим негромким голосом с приятным мягким тембром Аркадий Райкин: "Нет дыма без огня, ты в сердце у меня..."

 

   Пока мы веселились, наши соседи-преферансисты закрылись у себя в комнате и весь праздник расписывали "пульки". Мы им доставляли еду, курево да выпивку. Вылезли они из своей комнаты через три дня: осунувшиеся, небритые и с темными кругами под глазами. Каждому - свое.

 

   Вскоре отдых закончился, и мы разъехались. В Москве, на Красной площади, стоя в фуражечке в очереди в Мавзолей, я на ветру чуть не отморозил себе уши. Бегом перебежал площадь, в Гуме купил себе зимнюю шапку и вернулся в очередь. В Мавзолее покоились Ленин и Сталин. Сталин оказался небольшого роста, на лице были заметны оспины. В правление Хрущева Сталина из Мавзолея убрали и захоронили у Кремлевской стены. Когда пишу эти строки, слышу, как новоявленные "демократы" требуют перезахоронить и Ленина. Неужели судьба Кромвеля и Наполеона их ничему не научила...

 

   После Мавзолея через Спасскую башню прошел в Кремль, зашел в соборы, взглянул на наши реликвии: Царь-колокол и Царь-пушку. Много раз в продолжении своей жизни мне пришлось бывать на Красной площади и в Кремле, был там один и с семьей, но такого чувства, которое я испытал при первом посещении, больше у меня никогда не было. Когда я впервые увидел Мавзолей и красный Пантеон у Кремлевской стены, Соборную площадь, колокольню "Иван Великий" и царские усыпальницы в соборах, то меня от сознания того, что я воочию соприкасаюсь с нашей историей и нашими святынями, вместе с благоговейностью охватило чувство необычайной радости.

 

   Вечером того же дня наш поезд увозил меня в Сталинабад. По прибытии домой вновь навалилась куча повседневных проблем и забот.

 

   На комбинате, год от года, добываемая руда беднела. "Линзы" с богатым содержанием флюорита и свинца, которые в свое время находил наш главный геолог Клименко А. С., были выбраны. Пошли в ход руды с малым содержанием минералов. Для выполнения плана по поставкам концентратов пришлось увеличить количество перерабатываемой руды.

 

   Протяженность горных выработок все увеличивалась, они опускались все глубже и глубже. Начались проблемы с вентиляцией. На штольне "Восточная" установили вентилятор центрального проветривания. Для покрытия новых мощностей мы в боксах гаража дополнительно установили две передвижные электростанции с танковыми дизелями В-2-300. На БГЭС подходила пора менять рабочие колеса гидротурбин. Мы с Земченко Н. Ф. и Крикуновым Н. В. подготовили чертежи, разместили заказ на изготовление новых колес на одном из заводов Урала. Через некоторое время колеса пришли, но не бронзовые, а стальные. Работали они не хуже фирменных, да и восстанавливать их при ремонтах с помощью сварки было проще.

 

   Только немного развязались с дефицитом энергии, как на нас навалились новые заботы. Решением Совнархоза Такобскому комбинату передали Майхуринское рудоуправление, включающее в себя вольфрамо-оловянный рудник, примитивную обогатительную фабрику и небольшую ГЭС. Надо было ехать и принимать все это хозяйство.

 

НАЗАД                           ОГЛАВЛЕНИЕ                       ДАЛЬШЕ