Глава 14


РАБОТА ПЛЮС УЧЕБА

  

   Жизнь продолжалась. Каждый год с разных концов страны на комбинат прибывали молодые специалисты. Со многими из них судьба связала меня на долгие годы.

 

   Из Казахстана приехал горный техник Анатолий Павлов. У нас с ним сразу установились дружеские отношения. Он был целеустремленным и волевым парнем, быстро поднялся от начальника смены до техрука горного цеха. Затем его послали на учебу в Ташкентскую высшую партшколу.

 

   После окончания Ереванского политехникума к нам со своим однокашником Заробяном прибыл Саша Цатурян. Заробян на русском языке разговаривал с трудом, Саша, хотя и с акцентом, изъяснялся по-русски сносно. Не обладая достаточными профессиональными знаниями, он отличался исключительным трудолюбием. Став электромехаником горного цеха, Цатурян мог по несколько смен кряду работать под землей, поднимаясь на поверхность только чтобы перекусить. Технику он любил, но относился к ней с халатностью, руководствуясь принципом - "и так сойдет".

 

   Как-то в мехцехе Саша заказал изготовить несколько нестандартных болтов. На чертеже он их изобразил в таком виде, что работники мехслужбы комбината долго не могли вспоминать об этом без смеха.

 

   Всех потешил Цатурян и другим происшествием, случившимся с ним. Он катился на своем мотоцикле, у которого не работали тромоза и сигнал, по дороге, идущей под уклон. Впереди, прямо по середине дороги шел дед-бабай, который поперек спины нес металлическую кроватную сетку. Сетка перегородила почти всю дорогу. Сколько не кричал наш мотоциклист, прося деда отойти в сторону и развернуться, тот его так и не услышал. На всей скорости Сашка врезался в сетку: вместе с мотоциклом он полетел в одну сторону, дед - в другую. Поднявшись, оба с криком стали обвинять друг друга.

 

   Позже, работая с Сашей в Нуреке, или просто обращаясь с ним, я был неоднократным свидетелем его легкомысленного отношения к технике, что, по-видимому, и привело его к трагическому концу. За рулем "Газика", торопясь на планерку в Рогун, он сорвался в глубокий каньон реки Вахш...

 

   В конце 1956 года из Подмосковья приехал к нам на работу горный электромеханик, выпускник Московского горного института Королев Игорь Александрович. По приезде он был оформлен к нам в отдел. Жил он со своими друзьями, тоже молодыми специалистами - горняками Лубенко Б. и Тарабукиным Г. и маркшейдером Коротовских В. В той самой комнате, в которой начинал свою такобскую жизнь и я. Ребята были молодые, быстро нашли своих избранниц, и вскоре все переженились. Королев выбрал себе совсем молоденькую лаборантку из химлаборатории Аню Мифтахову.

 

   Из этого периода запомнилась сцена в отделе. Придя на работу не выспавшимся, Игорь за чертежом задремал и чуть не упал со стула. Наш шеф Крикунов Н.В. не удержался: " Опять Королев всю ночь исследовал Прорабское ущелье".

 

   Игорь частенько бравировал: "Когда я работал в почтовом ящике...", иногда вспоминал своих преподавателей, профессоров МГИ Гладилина, Озерного, Еланчика. Разве я тогда мог представить, что лет через пятнадцать я с этими профессорами встречусь, некоторым из них буду сдавать кандидатские экзамены, а у профессора Гладилина даже бывать дома.

 

   Уехав из Такоба, Игорь Александрович немного поработал в "Госгортехнадзоре" Таджикской ССР, а затем перешел в "Гидроэлектромонтаж" Минэнерго СССР, где стал одним из ведущих специалистов по наладке электрооборудования. Он вводил в строй энергетические объекты на Памире, в Нуреке, на Таджикском алюминиевом заводе, а затем на Хоабиньской ГЭС во Вьетнаме.

 

   Начиная с Такоба, до сегодняшнего времени мы поддерживаем близкие отношения с семьей Королевых. Дружба старших передалась нашим детям, а теперь и внукам.

 

   Мы, молодые холостяки, свое свободное время проводили в клубе или на спортплощадке, ходили на охоту и на рыбалку, делали вылазки в горы. Когда к нам в Такоб из Сталинабада приезжали знакомые девчата, то мы устраивали пикники в живописном "Прорабском ущелье" или в ореховой роще за Малой ГЭС. Собираясь в компаниях, конечно, выпивали, но делали это для веселья, в меру и, не теряя ума. Спиртное было доступно, суррогаты встречались редко.

 

   У меня в тумбе рабочего стола стояла бутыль с хорошим питьевым спиртом, предназначенным для разведения пропиточного лака, используемого при ремонте обмоток электродвигателей. Отпуская спирт в электроцех, я тут же в моем присутствии заставлял обмотчиков всыпать в него сухой шеллак. С каким сожалением они смотрели на эту процедуру. И все же, несмотря на принимаемые мной меры, часть спирта уходила на "личные нужды". Электрики, бросив в приготовленный лак горсть соли, выбрасывали образовавшиеся сгустки шеллака. Оставшийся спирт фильтровали через коробку противогаза или самоспасателя и, разбавив водой, пили его.

 

   В памяти осталась одна история, связанная со "спирти вини ректификати", как мы тогда выражались. В доме одной из наших подружек мы с друзьями собрались отметить первомайский праздник. Пока девчата накрывали стол мы с ребятами прошли на кухню и для поднятия духа решили пропустить по рюмочке. Выпив стопку водки, я схватил стоявшую на столе пол-литровую банку с предполагаемой водой и на выдохе глотнул из нее. Глотнул... и тут же задохнулся: дыхание замкнулось, слезы выступили на глазах. Мои друзья, думая, что я поперхнулся, со смехом хлопали меня между лопаток, усугубляя ситуацию. Кое-как я пришел в себя, отдышался и с трудом заговорил. В банке оказалась не вода, а неразведенный спирт, который девчата принесли из химлаборатории, не предупредив нас об этом.

 

   Спирт тогда не считался дефицитом. На Памир на зиму завозили только чистый спирт - водка там замерзала.

 

   Массового пьянства на комбинате не замечалось. Отдельные злостные случаи обсуждались в коллективах, были у всех на слуху. Молодой заведующий складом Борис Кранцберг за выпивку неоднократно получал предупреждения, выговоры и лишался премий - ничего не помогало. Тогда директор вызвал его к себе в кабинет и принял свои "кардинальные меры" - врезал ему в ухо. Мера воздействия сработала. Борис после этого на работе не пил и частенько хвалился, каким образом Леонид Михайлович отучил его от чрезмерных возлияний.

 

   Долго закрывали глаза на выпивки электросварщика мехцеха Женьки Лядова. В трезвом состоянии у него тряслись руки, работать он не мог. Но "подлечившись", Женька становился виртуозом своего дела: варил любые швы в любых условиях, они получались ровные и беспрерывные. При армировке вновь пройденного ствола Женьке вниз спускали выпивку и еду, он работал по несколько смен подряд. После этого подняться наверх по лестницам он был уже не в состоянии, его выдавали "на гора" в проходческой бадье.

 

   Трагически окончилась встреча председателя профсоюзного рудкома со своим приятелем, нормировщиком горного цеха. Поздно вечером, когда у них закончилась выпивка и все магазины уже были закрыты, они вспомнили, что в электровозном депо водится спирт. Зайдя в помещение зарядной, друзья обнаружили стоящие на стеллаже стеклянные банки с прозрачной жидкостью. На радостях, не разобравшись, они хватанули из этих банок... А это оказался крепкий раствор щелочи, предназначенный для приготовления электролита, заливаемого в аккумуляторные батареи электровозов. В результате, нормировщик через несколько дней в мучениях скончался в больнице, а председатель остался инвалидом - каустик обжег ему желудок.

 

   За такие случаи попадало многим, начиная от непосредственных виновников и кончая директором и секретарем парторганизации: кому-то объявляли выговора, а кого-то лишали премий или снимали с работы.

 

   За время жизни в Такобе я излазил все окрестные горы. Как-то со стороны "Прорабского ущелья" по гребню отрога поднялся на вершину горы, возвышавшейся прямо над верхней площадкой комбината. Справа и слева скалы отвесно обрывались вниз. Прямо подо мной на дне ущелья виднелись, похожие на спичечные коробки, здания фабрики и жилые дома. Страшно было смотреть вниз: сердце холодело, ноги подкашивались. Инстинктивно стараешься отодвинуться от края обрыва.

 

   С другой стороны Такобского ущелья, над столяркой, тянулся небольшой отрог от правобережной гряды, в расщелинах которого я находил друзы горного хрусталя. За этой грядой на дне ущелья попадались заросли дикого винограда, а выше по склону росли старые деревья арчи. Их корни, обходя камни, исчезали в трещинах скал, уходили в почву. Дерево арчи (можжевельника) при горении дает сильный жар, поэтому местное население, несмотря на имеющиеся запреты, вырубает арчовые рощи на топливо. В хвое арчи содержатся вещества, убивающие микробов. Во время Отечественной войны из арчовой зелени варили отвары для лечения раненых в госпиталях. У местного населения есть поверье, что если гавхара - детская колыбель - сделана из арчи, то ребенок будет всегда здоровым. Древесина арчи долго сохраняется. При раскопках в Пенджикенте археологи нашли арчевые бревна тысячелетней давности. Как-то, бродя в сае за штольней "Восточная", я наткнулся на остатки старых выработок, в которых еще в начале века местные рудокопы добывали "кургашин" - свинец. В опасных местах верх выработок подпирался арчовыми стойками.

 

   Так незаметно, год за годом, прошло шесть лет моей такобской жизни. Когда я приезжал по делам в Сталинабад, главный инженер "Таджикглавэнерго" Васильев В. И. встречал меня со словами: "Привет Такобскому министру энергетики!", подчеркивая этим нашу оторванность и независимость от их главка. Вскоре я стал понимать, что мы в своей такобской автономии варимся в собственном соку, начинаем зацикливаться, а молодость, тем временем, проходит. Хотя я и занимался самообразованием, но внутренне осознавал, что этого было недостаточно.

 

   В это время началась эра освоения космоса. 4 октября 1957 года наша страна запустила первый искусственный спутник земли. Из приемников слышались его сигналы "Бип-бип". По вечерам, как только стемнеет, в небе над горой, расположенной за столяркой, мы находили медленно движущуюся звездочку и наблюдали за ней до тех пор, пока она не скрывалась за дальней грядой.

 

   Осенью 1957 года я послал документы во Всесоюзный заочный политехнический институт (ВЗПИ) с просьбой принять меня на инженерно-физический факультет. Вскоре Хрущев начал претворять свою новую задумку - переводить ряд организаций из Москвы на периферию. По поводу Тимирязевской сельхозакадемии им было заявлено: "Нечего им пахать по асфальту". С трудом академию отстояли и оставили в Москве. В связи с этими веяниями разукрупнение провели и в системе заочного обучения. Студентов-заочников ВЗПИ раскрепили по ведущим вузам регионов, причем зачисляли обязательно на факультеты, близкие к профилю работы заочника. Так, я в 1958 г. оказался студентом горнометаллургического факультета Ташкентского политехнического института, обучающимся по специальности "Горная электромеханика". Мне выслали учебный план, контрольные задания и методическую литературу. Моя вольная жизнь закончилась. Придя с работы и поужинав, я садился за выполнение контрольных работ по математике, физике и начертательной геометрии.

 

   В июне 1958 года пришел вызов на экзаменационную сессию. Я оформил свой первый учебный отпуск и вылетел в Ташкент. Пассажирские самолеты ЛИ-2 из Сталинабада в столицу Узбекистана летали не напрямую, а в облет высоких гор, с посадкой в Самарканде. Из Гиссарской долины выбирались на юго-западе, перевалив невысокий Байсунский хребет. Позже, когда появились самолеты ИЛ-14, рейсы в Ташкент и Ленинабад стали совершать прямо на север над Гиссарским, Зеравшанским и Шахристанским хребтами без промежуточных посадок. При этом, пролетая над горами, пассажиры надевали кислородные маски, висящие перед каждым креслом. Когда же стали летать ИЛ-18, то все упростилось: никаких масок, рейс в Ташкент практически состоял из взлета и посадки, весь полет длился не более часа.

 

   Какая красота открывается за иллюминатором, когда пролетаешь над горами, особенно утром. На дне ущелий еще сумрачно, а заснеженные пики озарены солнцем, отсвечивая нежным розовым цветом. При вечерних полетах далеко на западе на фоне темного неба резко выделяется зелено-оранжево-красная полоса заката. Местами пики гор как островки возвышаются над белыми рыхлыми облаками. В ясные дни панорама просматривается до самого горизонта. Скалистые кряжи под крылом самолета проносятся быстро, дальние гряды медленно уплывают назад. Иногда внизу, в ущелье, промелькнет голубое зеркальце горного озера.

 

   Остановился я в первую сессию в Ташкенте у родителей нашего Митракова, которые проживали в районе авиазавода в небольшой двухкомнатной неблагоустроенной квартире. Там они оказались после того как Хрущев провел очередное значительное сокращение армии. Отец Митракова до этого был начальником Шуроабадской погранзаставы на границе Таджикистана с Афганистаном. Он был кадровым военным, всю жизнь прослужил в погранвойсках. И вот, еще не старыми, он и его сослуживцы были демобилизованы и оказались не у дел. Гражданской специальности у них не было, устроились на работу кто как сумел: снабженцами, преподавателями военного дела в школах и даже сторожами.

 

   Как тяжело было смотреть на них когда они, собравшись вместе за бутылкой водки, с грустью вспоминали свои пограничные будни. Иногда к их разговору подключалась и жена Василия Ивановича, которая также никак не могла привыкнуть к этой унылой пенсионерской жизни. На заставе она была хозяйкой, участвовала в общественных делах, к ней обращались при решении многих бытовых вопросов. Теперь же, кроме мужа, она оказалась никому не нужной. Переносили супруги такую никчемную жизнь очень тяжело.

 

   Политехнический институт был разбросан по всему городу. Вначале мы занимались в корпусе на улице Асакинской. Там мы работали в чертежных классах, проводили лабораторные занятия, слушали обзорные и тематические лекции. Сдав необходимые зачеты и экзамены, я вылетел домой.

 

   Полет был неудачным. Перед взлетом у самолета ЛИ-2 долго не заводился один из двигателей. Когда набрали высоту, началась ужасная болтанка, многие схватились за санпакеты. Пролетев какую-то речку, внезапно ухнули вниз. Падение прекратилось с жестким ударом. Я не мог себе представить, что воздух может так твердо сопротивляться плоскостям самолета. Альтиметр (раньше он был и в пассажирском салоне) показал, что мы моментально сбросили высоту метров на двести. Сердце колотилось где-то под левой ключицей. Сидящий передо мной пожилой пассажир с шумом выдохнул: "Я думал - до земли!" Потом нам объяснили, что мы попали в разряженную среду - "безвоздушную яму". После посадки в Самарканде заправились бензином и двинулись дальше. Через некоторое время под крылом проплыли скалы Байсунского перевала, а вскоре появились зеленые прямоугольники хлопковых полей Гиссарской долины. Внизу, словно на карте, просматривались поймы рек и линии шоссейных дорог. Показался Сталинабад. Над Кокташем стали делать левый разворот на посадку. В этот момент я обратил внимание, что пассажиры по левому борту, глядя в иллюминаторы, сначала тихо, а потом все громче зароптали. И, наконец, послышалось: "Горим!" Действительно, из левого двигателя вырывались языки пламени, и тянулся шлейф черного дыма. Вскоре в салоне почувствовался запах гари. Все, а нас летело человек шестнадцать, соскочили со своих мест и бросились в хвост самолета к выходному люку. Из кабины выскочил один из членов экипажа и закричал: "Садитесь по местам! Иначе упадем!" Пассажиры встали в проходе между креслами, женщины визжали, у одного мужчины по лбу стекали крупные капли пота. Это была паника.

 

   Как выглядел я - не знаю. Хотя летчик и успокаивал нас, объясняя, что бензобаки находятся далеко от двигателя, в голове у меня, да, наверное, и у других, сверлила мысль: вот сейчас прозвучит взрыв и мы кусочками полетим вниз.

 

   До посадочной полосы не дотянули километра три. Пилот выключил и второй двигатель, мы стали планировать на лежащее впереди клеверное поле. Сели удачно. До сих пор не помню, как мы покидали самолет: то ли сошли по трубчатой лесенке, то ли попрыгали из люка на землю. Отбежав от самолета метров на сто, мы обрели дар речи и начали обсуждать происшедшее. Выскочившие летчики ручными огнетушителями пытались потушить горящий двигатель. К счастью, в двигателе горел не бензин, а масло - лопнула трубка маслопровода.

 

   Когда мы выскакивали из самолета, то видели, как над аэропортом взвилась сигнальная ракета, через десяток минут к нам примчались пожарная машина и скорая помощь, а затем подъехал автобус, на котором нас доставили в здание аэропорта. По дороге один из пассажиров умолял всех не рассказывать об аварии встречавшей его жене - она была сердечница.

 

   Месяца через два я вновь полетел, теперь в Ленинград. В Джусалах, пока заправляли самолет, на летном поле я поинтересовался у стоящих рядом летчиков, чем же закончилась июньская история с самолетом бортовой номер 4919 (номер помню до сих пор). Узнав о том, что я был одним из пассажиров того злосчастного рейса, они объяснили, что этот самолет все еще находится в ремонте и добавили: "Вам повезло. Если бы вы загорелись над Байсуном, легко бы не отделались!"

 

   В 1958 году я последний раз использовал свой трудовой отпуск с целью отдыха. Затем все шесть лет обучения в институте отпуска уходили на выполнение учебных заданий. Один, а то и два раза в год приходилось летать в Ташкент на экзаменационные сессии. Останавливался у знакомых - Митраковых или Клименко , или же в общежитии. Чаще всего на сессиях я встречался с заочником моей специальности Рвачевым Николаем, который работал в г. Чкаловске Ленинабадской области. Между сессиями мы с ним переписывались, обменивались контрольными работами.

 

   В один из приездов я в общежитии поселился в одной комнате со студентом-заочником со стройфака Ненаховым Виктором Яковлевичем - будущим начальником строительства Рогунской ГЭС, скоропостижно скончавшимся в 1978 году. Его именем назвали улицу в Обигарме - административном центре района, куда входил Рогун.

 

   Во время нашей учебы Виктор Яковлевич работал на строительстве Кайраккумской ГЭС на реке Сыр-Дарье, а затем - головной ГЭС на Вахше. Вспоминается, как в Ташкенте мы с ним ходили на обед в ближайшую к общежитию столовую Управления железной дороги, которую называли "прокурорской". В ней, кроме железнодорожников, обедали сотрудники рядом расположенной прокуратуры, поэтому обеды там были вкусные и дешевые: за пять рублей можно было прилично поесть. Только пускали нас туда после того как пообедают работники учреждений.

 

   Иногда мы питались на ходу. На улицах Ташкента в больших казанах готовили и тут же продавали вкуснейший узбекский плов, а в тандурах пекли "самбусу" - пирожки с мясом, луком и обязательным кусочком курдючного сала. Съев косу (большую глубокую чашку) плова, целый день бегаешь сытым. В чайхане можно было взять горячую лепешку, каймак или кисть янтарного виноград, и все это запить зеленым или черным чаем. Мы любили пить чай в чайханах, расположенных в тени деревьев над арыком Анхор, протекающим через весь город. В них на деревянных топчанах, на паласах и курпачах (длинных и узких ватных одеялах) восседали с пиалами в руках благообразные "аксакалы", целыми днями ведущие неторопливые беседы о жизни. Там же устраивали соревнования народных певцов. Во время исполнения певец сбоку рта, в качестве резонатора, держал фарфорувую тарелку.

 

   Ненахов был родом из Намангана, хорошо говорил на узбекском языке, я же был смуглый и черноголовый, меня многие принимали за узбека. Поэтому мы с ним легко вписывались в местную среду. Попутно скажу, что в Баку со мной заговаривали по-азербайджански, а в Тбилиси, однажды, парикмахерша-грузинка, намылив мне лицо, что-то долго рассказывала мне на грузинском языке. Когда она закончила бритье, я по-русски спросил её о стоимости услуги. Как она была возмущена! Ведь надо было так ошибиться.

 

   Частенько мы с Виктором Яковлевичем готовились к экзаменам на воздухе, в скверике, в дальнем конце которого в зарослях кустарника валялись отдельные части разбитой статуи Сталина. Только что по всему Союзу прошла кампания, напоминавшая существовавший в Древнем Риме "Закон об осуждении памяти", по которому при смене политической конъюнктуры статуи осужденных царей и императоров сбрасывали и разбивали. Разрушались рельефы и надписи, созданные в свое время в честь этих властителей. Делалось все, чтобы облик и имя осужденного не сохранились в памяти живущих и последующих поколений.

 

   Об этом законе я вновь вспомнил, когда в начале 90-х годов у нас в Душанбе кранами срывали с постамента статую Ленина, а в Москве - Дзержинского. Просто снести памятник было мало. Месть надо было продемонстрировать. Самые рьяные "демократы" на повергнутых памятниках исполняли свои ритуальные танцы. "Толпа превращается в стаю и капает пена с клыков..."

 

   По воскресеньям мы изредка позволяли себе расслабиться - ходили в парк им. Тельмана или в парк Победы, где вскладчину с другими заочниками готовили плов. Для этого при парковых чайханах имелись небольшие казанки, мангалы и все, что надо для приготовления восточных блюд. Продукты приносили с собой или за определенную плату получали их у чайханщика: морковь нарезана, лук очищен.

 

   Заглядывали и в старый ЦПКиО недалеко от курантов. Там по вечерам играл военный духовой оркестр. Удавалось сходить в театр оперы и балета им. Алишера Навои, на стадионе "Пахтакор" смотрели футбол со знаменитым Э. Стрельцовым. В то время огромной популярностью пользовался узбекский певец Батыр Закиров, исполнявший свои песни на разных языках. У него были слабые легкие, но пел он прекрасно, тембр его голоса нельзя было спутать ни с каким другим. Повсюду из громкоговорителей лился его чистый и задушевный голос.

 

   За время экзаменационных сессий я побывал во многих районах города. Запомнился Алайский базар, старый город, Куйлюк с его вечными автомобильными пробками. В первые годы моей учебы на железнодорожном вокзале еще действовал знаменитый на весь Союз "6-й зал" - зал ожидания под открытым небом.

 

   Начиная с третьего курса занятия в институте стали проводиться в недавно построенном здании горнометаллургического факультета на улице Алишера Навои, недалеко от стадиона "Пахтакор". Начались затруднения с общежитиями. В одну из сессий нас, человек двадцать, разместили в старой мечети недалеко от учебного корпуса на противоположной стороне улицы. Все расположились в бывшем молитвенном зале. Кровати стояли так, что лежа на них, мы взглядом упирались в михраб - резную нишу, указывающую в какой стороне находиться Мекка, и куда должны обращаться мусульмане во время молитвы. Высоко вверху сходился купол мечети, в помещении было гулко. Как мы кощунствовали, когда лежа на кроватях до поздней ночи по очереди рассказывали смачные анекдоты.

 

   Рядом с мечетью стояла столовая-чайхана, в которой мы, обычно, завтракали. Каждое утро приходилось наблюдать акт возрождения человека. За одним и тем же столом у входа в столовую появлялся изможденный, обросший, бледный и весь трясущийся пожилой русский мужчина. Чайханщик ставил перед ним чайник чаю, пиалу и подавал лепешку. Посетитель дрожащими руками доставал из кармана грязную тряпочку, долго развязывал ее, высыпал содержимое в пиалу и заливал чаем. Выждав некоторое время, он выпивал настой, до крошечки выскребал чашку и вылизывал остаток. На глазах этот человек преображался: дрожь исчезала, движения становились координированными, на щеках появлялся румянец, взгляд оживлялся. Он начинал кушать. Это был наркоман-кукнарист. Без сухих головок опийного мака он не мог жить. Где и как он добывал "кукнар" неизвестно. Чайханщик из жалости, не требуя платы, подкармливал его не давая умереть с голоду.

 

   До летней сессии третьего курса контрольные работы я выполнял вовремя, экзамены сдавал в соответствие с учебным планом. Но вот подошел экзамен по курсу "Теоретические основы электротехники", последняя часть которого почти вся базировалась на высшей математике. Тут большинство студентов нашей группы и посыпалось. В этом виноваты были мы сами. Когда сдавали математику, то старались попасть на экзамен к более покладистому профессору Топорнину. К сожалению, в памяти не сохранились имя и отчество профессора, но, помнится, что он был из славного рода Топорниных, из которого вышла и Евгения Сергеевна, супруга известного исследователя ледников Н.Л. Корженевского, назвавшего один из пиков Памира именем своей жены. Наш профессор был уже в преклонных годах. Во время экзамена мы подсаживали к нему за стол самую молодую и симпатичную студентку, с которой профессор, поглаживая ей ручку, вел милую беседу. Мы же тем временем вовсю "шпаргалили". Обычно Топорнин давал вычислить какой-нибудь несложный интеграл и сам же помогал его определить. Чтобы не сдать ему экзамен, надо было быть абсолютным дураком.

 

   Тогда мы радовались, не подозревая, что доброта профессора сыграет над нами злую шутку при сдаче экзамена по ТОЭ, который принимала ученица известного ученого-электротехника Неймана, принципиальная и беспощадная доцент Федорова З. С. Ни на какие уступки она не шла - из всей группы экзамен ей сдали всего два человека.

 

   Видя, что Федоровой экзамена не сдашь, я решил сделать ход конем: взял направление на сдачу экзамена по ТОЭ в недавно образованный в Сталинабаде политехнический институт. Приехав домой, не торопясь, как следует подготовился и сдал экзамен старшему преподавателю кафедры ТОЭ Таджикского политехнического института Гуртовой Е. В. Принимала экзамен она у себя дома. Спустя двенадцать лет, преподавая в ТаджПИ, я часто встречался с Еленой Васильевной. Она меня не признала, я же о нашей давнишней встрече промолчал

 

   Тем временем в Такобе появились затруднения с рудой. Её становилось все меньше и меньше, с постоянно уменьшающимся содержанием полезных минералов. Было принято решение начать разработку Кандаринского месторождения недалеко от поселка Варзоб. Судя по названию (по-таджикски "кан" - рудник, "дара" - ущелье) и по оставшимся старым выработкам, там еще в прошлом веке добывали свинцовую руду.

 

   Срочно начали бить штольню к будущему стволу, строить компрессорную, решать вопрос с электроснабжением. Мне приходилось разрываться между Такобом, Майхурой, Кандарой и Ташкентом. Вскоре добавились и дела семейные.

 

НАЗАД                             ОГЛАВЛЕНИЕ                     ДАЛЬШЕ