Глава 2

 

РАННЕЕ ДЕТСТВО

 

   Родился я в столице Таджикистана в городе Сталинабаде. Это тот же Душанбе, переименованный так в 1929 году. Приставка "абад", добавляемая к названию населенных пунктов, по-таджикски обозначает "благоустроенный", "благоприятный". Когда развенчали Сталина в хрущевские времена, в 1961 году город стал называться по-прежнему - Душанбе.

 

   До начала 80-х годов на главной улице города, проспекте им. Ленина, между Главпочтамтом и Домом печати стояло три одноэтажных дома. В среднем из них, 12 января 1931 года я и появился на свет. Когда я учился в техникуме, мои товарищи, гурьбой проходя мимо того дома, шутили: "Когда-нибудь на этом доме повесят мемориальную доску". Доска не состоялась, дом не сохранился.

 

   В этих домах в основном жили семьи особистов, сотрудников ГПУ и других партийных и советских работников. Были все идейными, в соответствии со временем давали своим детям революционные имена. К имени Марк добавляли "с", появились Вилоры (Владимир Ильич Ленин - организатор революции), Мэлисы (Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин), Владлены ... Во дворе играло несколько Маратиков, названных в честь одного из вождей французской революции Жана-Поля Марата. Стал Маратом и я.

 

   Сталинабад к тому времени из трех кишлаков с глинобитными домишками и кривыми улочками, начал постепенно превращаться в современный европейский город с прямоугольной планировкой кварталов, одно- и трехэтажными домами и прямыми мощеными булыжником улицами, по которым цокали копытами лошади, запряженные в фаэтоны и проезжали еще редкие тогда автомобили. Появились драматический театр, кинотеатры, больницы и административные здания, магазины и рестораны. Начали строиться предприятия легкой и пищевой промышленности - хлопкозавод и маслозавод. Город обеспечивался электроэнергией от дизельных электростанций. В начале 1931 года в одиннадцати километрах от города приступили к строительству Варзобской ГЭС.

 

   Отец в то время был уполномоченным ГПУ. В июне 1931 года, наконец, разгромили банды Ибрагим-бека и захватили его самого. Поймал курбаши на берегах Кафирнигана командир добровольческого отряда из Кокташа Мукум Султанов. Мама видела Ибрагим-бека, когда его привели на допрос в ГПУ. По её рассказу, это был мужчина среднего роста с рыжей, крашеной хной, бородой и длинными усами. Глаза чуть навыкате, губы мясистые. Одет в полосатый халат, сапоги из сыромятной кожи. На голове серая шелковая чалма, повязанная по-афгански: черный конец чалмы лежал на плече.

 

   После моего рождения мы вновь оказались в Гарме. Смотрю на небольшую фотографию с надписью: "Дедушке и бабушке от внука. Гарм, ноябрь 1931 года", на которой я снят в теплом пальтишке и вязаной шапочке. Мне тогда было десять месяцев. Мама вспоминала, как со мной, расслабляясь после трудового дня, иногда играл, держа меня на своих коленях, И. А. Шестопалов. Наверное, это происходило как раз в Гарме.

 

   А дальше начались драматические события, подробно о которых мама мне так и не рассказала. Сначала все происшедшее от меня (и ото всех) она скрывала, а когда я стал взрослее, кое о чем стала говорить намеками. По её словам выходило, что в 1932 году отца вызвали в Ташкент, и вскоре пришла телеграмма о его болезни, из-за которой он скончался. Позже, слушая разговоры мамы с отчимом, я по некоторым фразам, стал понимать, что здесь что-то не так. В конце жизни мама мне призналась, что отца расстреляли. Как это произошло, и что ему инкриминировали, она так и не открыла.

 

   С годами мы все больше и больше узнаем о массовых репрессиях 30-х годов. В Таджикистане, обвиненные в искажении политики партии и национализме, были расстреляны: председатель ЦИК республики Шириншо Шотемур, председатель Совнаркома Абдулло Рахимбаев, видные политические деятели А. Ходжибаев, А. Мухитдинов, Н. Максум и многие другие. В числе этих других был и мой отец.

 

   В конце шестидесятых годов мне пришлось работать с сыном Рахимбаева - Маратом Абдуллаевичем - очень грамотным инженером-электриком, но морально сломленным еще в детстве. Как и у меня, его мать и жена были русскими. Он со своей матерью с 1938 года несколько лет был в ссылке, что отразилось на последующей жизни. Несмотря на то, что они в пятидесятые были реабилитированы, карьера Марата Абдуллаевича в республике не сложилась. Справиться с комплексом отверженного он так и не смог.

 

   Мою мать не арестовали. В начале 30-х членов семей репрессированных еще не трогали. Выяснив официально, что отца нет в живых, оставшись без средств к существованию, она распродала все, что было можно и вместе со мной уехала в Россию, в Грязовец к родителям. Куда делись документы и личные вещи отца - его оружие, шашка, о которой упоминала мама, - не знаю. Скорее всего, желая быстрее скрыть "улики", мама постаралась документы отца уничтожить, а оружие спрятать. Оставила себе только две фотографии.

 

   Прожили мы у деда недолго. В 1933 году мама со мной вновь оказалась в Бухаре у дяди Павлика. Он в то время был женат на тете Шуре, которая часто болела и вскоре после нашего приезда умерла, оставив сына Бориса 1925 года рождения. Через год дядя Павлик женился, у моего двоюродного брата появилась мачеха. Как известно 33-й год был голодный. Мама устроилась швеей в "Кустпром". Кое-как сводили концы с концами, недоедали. Часто, когда она несла меня из детсада на руках, я канючил: "Мама, дай петешку (лепешку)".

 

   Тогда мама и познакомилась с Хакелом Яном Богуславичем, чехом по национальности, на двадцать лет старше её. Он был из числа австро-венгерских военнопленных, оказавшихся в России в 1916 году. Часть из них, как например, известный Чехословацкий корпус (белочехи), в 1917 году перешли на сторону контрреволюции, а некоторые из военнопленных стали поддерживать Советскую власть. Ян Богуславич в 1918 году в составе отдельных отрядов интернационалистов 1-го Туркестанского Советского полка участвовал в операциях по захвату у белогвардейцев Кызыл-Арвата, Байрам-Али и Мерва на Закаспийском фронте Туркреспублики. После демобилизации в 1921 году он не уехал на родину, а остался в Советском Союзе, в Средней Азии.

 

   По-русски говорил хорошо, но с акцентом, который остался у него до конца жизни. Он, например, никогда не говорил: "Я упал" - всегда скажет: "Шлепнул собой". К старости родной язык почти забыл, но, порой, на чешском языке вдруг запоет куплет из "Марсельезы". Рассказывал он и о своей молодости. У меня эти рассказы перепутались с позже прочитанными рассказами бравого солдата Швейка - и тот и другой были свидетелями событий одного времени.

 

   По характеру Ян Богуславич был оптимист, веселый и жизнерадостный, любил позаигрывать с женщинами, выпивал в меру, умеючи. Я его помню все время в труде.

 

   Однажды этот весельчак пришел к нам домой, шлепнул кепку об пол и заявил маме: "Выходи за меня замуж..." Они поженились и прожили совместно двадцать шесть лет, до его трагической гибели в 1959 году. Не знаю, была ли между ними любовь, но я неоднократно слышал, как мама, находясь в хорошем расположении духа, ласково называла его Еня.

 

   Отчим меня усыновил, я принял его фамилию и отчество, стал называть папой. Жили мы с ним в мире и согласии. Лет с семи он стал приобщать меня к рыбалке, а затем и охоте. Я всегда удивлялся универсальности его знаний и практической сметке в различных жизненных ситуациях.

 

   В середине тридцатых годов Ян Богуславич работал агрономом, в связи с чем, жили мы в самой Бухаре или её окрестностях: Галаасии, Шарабудине и Каракуле. То ли из рассказов родителей, то ли из моих смутных воспоминаний детства, выплывают некоторые эпизоды жизни той поры.

 

   Бухара - древний восточный город. Она возникла в те же времена, когда появились первые христиане в Иудее. В канун двадцатого века на Востоке говорили: " Все дороги ведут в Бухару..." Её называли "благородной", потому что она была очагом богословия, блюстительницей веры для всей Средней Азии. Долго еще после исчезновения эмирата знатные и почтенные мусульмане считали за честь быть похороненными в Бухаре. Последний Бухарский эмир Сейид Алимхан, находившийся в Афганистане, на склоне лет просил разрешения Советского правительства захоронить его в Бухаре. Опасаясь, что могила эмира окажется местом поклонения для значительной части населения, наше правительство такого разрешения не дало.

 

   Но наряду со своим "благородством" Бухара, по словам М. . Фрунзе, была и "оплотом мракобесия" - жила по законам шариата: муллы и раисы строго следили за их исполнением. Женщины на улице появлялись только в чачване (волосяной сетке, закрывающей лицо) и парандже (накидке, скрывающей фигуру). Мне еще довелось видеть дервишей - нищих странников в длинных ободранных халатах, подпоясанных веревкой. В руках палка-посох, вместо сумы черный, блестящий ковшеобразный короб, куда собирали подаяние. Мама говорила, что он из скорлупы кокосового ореха.

 

   В Бухаре мне запомнились башни-минареты и купола медресе, ступеньки водоема Лябихауз и за каким-то глиняным дувалом (забором) мазара-гробницы у дороги, торчащая на шесте ладонь с вытянутыми пятью пальцами - символ принадлежности почившего к святой семье пророка Мухаммеда. После революции в Бухаре был построен водопровод, а Лябихауз и другие водоемы были осушены. Сделано было это с целью уничтожения ришты - волосяного червя, который проникал под кожу ног, вызывая болезненные, долго незаживающие, нарывы. Эта ришта, как и малярия была бичом для населения Средней Азии. Проживая на юге Таджикистана, я и мои друзья-подростки находили этих червей в грязных лужах. Похожи они были на гитарные струны, длиной в 20-30 сантиметров. Помню, они трудно рвались, когда мы пытались это сделать. В советское время стали бороться за чистоту водоемов. Ришта, как и малярия, пропала. Где-то в начале девяностых годов, я вновь столкнулся со словом "ришта", и где - в магазине. Получив независимость, таджики начали русские названия менять на свои или переводить их на язык фарси. Так вот, тонкая длинная вермишель стала называться "риштаи фаранги", -- дословно с фарси -- "европейские волосы"?! Говоря о специфических, ранее присущих, а ныне исчезнувших болезнях Средней Азии, нельзя не упомянуть о проказе, плешивости и "пендинках".

 

   Две метки на теле - последствия "пендинок" - у меня остались на память. Это плохо излечимые трофические язвы, возникающие при попадании болезнетворных микроорганизмов из застойной воды. Болезнь получила название по местности Пенде на юге Туркмении.

 

   В Галаасие (по-узбекски - зерновая мельница) жили мы на краю поселка. Рядом проходили тугайные заросли из камышей, тальника и джиды (лоха), в которых водилось много дичи. Отчим приспособился ловить фазанов на привязанные на опушках лески с насаженной на крючок распаренной кукурузой. Добычей пользовался и наш кот. Иногда его можно было видеть возвращающегося из зарослей с частью тушки фазана в зубах. У нас была очень умная, уже немолодая лошадь, которую Ян Богуславич получил списанной из какого-то кавалерийского полка. Когда мы с ним ехали на ней и отчим начинал насвистывать какой-либо марш или другую ритмическую мелодию, лошадь в такт водила ушами и старалась шагать бодрее.

 

   Шарабуддин преподнес нам новые потрясения. Там мы встретились с последними отголосками басмачества в форме отдельных террористических актов.

 

   Как-то вечером, уложив меня спать, родители сели ужинать. Мама расположилась напротив отца, но, потом, почему-то пересела на другое место за столом. Занавески на окнах были задернуты неплотно. Звякнули стекла, раздался выстрел - отчим головой сник на стол. Он остался жив. Спасло то, что в момент выстрела он наклонился к ложке. Целили в голову. Надрезанная пуля "Жакан", попала в правое плечо. В больнице доступные кусочки свинца извлекли, но один остался. Лет через двадцать его можно было нащупать около ключицы -- потом он рассосался. Все обошлось, не считая того, что правая рука Яна Богуславича до конца жизни не поднималась вверх.

 

   В занавеске противоположного окна нашли пыж, а рядом в стене другую пулю. Выстрел был дуплетом. Когда определили траекторию полета пули, то увидели, что если бы мама до выстрела не пересела, то могла пострадать и она. Судьба!

 

   У меня в памяти от того события остался только топот ног, бегущих по деревянному мосту, через рядом проходящий канал. Виновных поймали и судили. Говорили, что это совершили бывшие "кулаки", недовольные распределением земли и воды.

 

   После выздоровления отчима мы переехали в низовья Зеравшана - родины известных всему миру каракулевых овец с их драгоценными шкурками. Из Бухары до Кагана ехали на "кукушке" -- поезде узкоколейной железной дороги. Затем, на поезде уже нормальной колеи, до станции Каракуль, а дальше, на телеге, до городка того же названия.

 

   Еще в Бухаре я начал побаливать. Мама заметила, что у меня позвоночник немного искривился в сторону. Обратились к врачам, которые установили диагноз - сколиоз. Были в клиниках Бухары и Ташкента, где меня дважды оперировали, но улучшения не наступало. Возили в бричке, запряженной верблюдом, на какую-то кумысню. Ничего не помогало. Я слабел и пришел момент, когда все решили, что я не выживу. Мама даже начала шить мне посмертную рубашку. И вот в Каракуле кто-то подсказал, что в одном из кишлаков округи живет узбекский табиб (лекарь), который лечит похожие болезни. В отчаянии, с последней надеждой, меня на телеге на руках повезли к этому табибу. Почему-то помню, как мы вброд по мелководью переезжали какую-то речушку и по косогору поднимались к кишлаку, стоящему на высоком берегу. С нами везли еще девочку лет восьми с искривленной шеей.

 

   Табиб встретил нас благосклонно. Поместил всех отдохнуть с дороги в прохладную гостевую комнату - мехмонхону. Как принято, на дастархане (скатерти) появились лепешки, сладости, виноград, дыня, чай. После отдыха он осмотрел меня и девочку. Лечить её он сразу отказался, а касательно меня заявил маме, что надо было привезти мальчика раньше, и тогда бы он вылечил меня: "Попробую сделать все, что смогу".

 

   Во дворе у него росли лечебные травы, в комнатах висели мешочки, пучки сухой травы и коренья. Чувствовался приятный специфический запах. Он натер меня от макушки до кончиков пальцев ног камфарным маслом, завернул в одеяло, растолок в ступке какие-то корешки, и залив их чаем, дал выпить этот настой. Впервые за последние месяцы я спокойно и крепко заснул. В течение недели несколько раз в день табиб поил меня настоями корешков и трав. Заметив улучшение, он отпустил нас домой. Мама поблагодарила и расплатилась с ним. Он дал нужные травы нам с собой и объяснил, что и как делать дальше. Мы тронулись в обратный путь. До того я уже почти не ходил - передвигался, опираясь руками на коленки. По возвращении, дней через десять, температура начала спадать, я потихоньку стал выпрямляться. Родители послали к табибу человека за дополнительной порцией лечебного снадобья. Потихоньку я разогнулся и принял вертикальной положение. Сколько было радости у меня и у родителей. Поначалу после простуд наступал рецидив болезни, но через некоторое время все утихло и до сих пор (стучу по дереву) эта болезнь меня не беспокоит. Остался небольшой дефект позвоночника, из-за чего меня освободили впоследствии от воинской обязанности, да в пожилом возрасте стал отзывчивым на изменения погоды. Однако это не помешало мне проработать почти полвека, включая работу в тяжелых подземных условиях. Зато с врачами мне трудно. При малейшем недомогании они обязательно начинают искать причину в том, что произошло со мной в детстве.

 

   Из этого Каракульского периода жизни в памяти сохранился забавный случай, произошедший с Яном Богуславичем. Как-то в магазине он купил несколько патефонных пластинок и положил их на горячие лепешки. По приезде домой он с радостью объявил нам: "Какие я вам пластиночки привез!" Каковы же были разочарование и досада у всех, когда он распаковал свой сверток... Мы увидели, что диски пластинок стали гофрированными как стиральная доска. Нетермостойкая пластмасса от горячих лепешек покоробилась. Мы пытались исправить их - нагревали в горячей воде и укладывали под пресс - но от этого звуковые дорожки смялись. Пластинки пришлось выбросить.

 

   Было огорчение и у меня. Отчим, кроме пластинок, привез подарок и мне - маленький коричневый металлический гаражик, внутри которого был легковой автомобильчик. При нажатии на кнопку, дверки гаража распахивались, машинка выскакивала и на ровном месте проезжала метра три-четыре. Я решил испробовать действие игрушки во дворе. Поставил гаражик на землю и по какой-то причине отвлекся. Вдруг слышу подозрительный скрежет. О, ужас! - гулявшая рядом свинья, привлеченная запахом лака и краски, смачно дожевывала мой подарок. Сколько было реву...

 

   В начале 1937 года родился брат Альберт. Когда он окреп, в поисках работы отчим повез нас в Туркмению, в город Дейнау - недалеко от Чарджоу. Там пробыли совсем недолго - несколько месяцев, после чего отправились на юг Таджикистана, в Шаартуз к дяде Павлику.

 

   Переезд из Чарджоу был мучительным - стояла сильная жара. До Сталинабада ехали поездом. Запомнился железнодорожный мост через Аму-Дарью и тоннели у Келифа, когда закрывали окна в вагонах, чтобы дым от паровоза не попал вовнутрь. С нами кочевали и наши соседи по Каракулю - муж и жена Быркины, которым Шаартуз не понравился, и они сразу вернулись в Узбекистан.

 

   В Сталинабаде расположились на вокзале. Мама вышла в город и потом долго восторгалась тем, как он изменился за годы её отсутствия. Виделась ли она со своими бывшими знакомыми или нет- об этом она никогда ничего не говорила.

 

   Денег не хватало и родители решили продать почти новое зимнее пальто Яна Богуславича. Оставив нас с братом с Быркиными, они пошли на базар. Вскоре к ним подошли двое, попросили примерить пальто. В этот момент к маме в кошелку полез воришка, а отчима дернули сзади. Они оба враз обернулись. Когда никого не обнаружив, родители обратились к покупателям - ни пальто, ни самих покупателей уже не было. Милиция, конечно, никого не нашла.

 

   Во время переезда из Каракуля на одной из станций со мной произошло приключение, которое у нас в семье долго вспоминали. Мама, усадив меня на скамейку, куда-то отошла. Вернулась и увидела меня неподвижно сидящим и хныкающим. На вопрос: "Что случилось?" - я сквозь слезы промямлил: "Я лампочку проглотил..." Произошло следующее. У меня в кармане завалялась маленькая лампочка от фонарика. Решив чем-то заняться, я достал её, сунул в рот и стал губами играть с ней. На вдохе лампочка влетела в горло, пришлось её проглотить. Мама влепила мне подзатыльник и предупредила, чтобы без неё я на горшок не ходил. Через сутки лампочка вышла целехонькой. Но с тех пор на вопрос друзей: "Почему ты стал электриком?" - отвечал: "Я в детстве лампочку проглотил"...

 

   Продав кое-какие мелочи на дальнейшую дорогу, мы с вокзала в Сталинабаде перебрались в чайхану, которая была на спуске к текстильному комбинату у хлопкозавода и стали ждать автомашину на Шаартуз. В то время в районы автобусы еще не ходили. Дождавшись попутной грузовой "полуторки", отчим с Быркиным забросили наш скарб в кузов, мы уселись на мягкие узлы. Мама с маленьким Аликом на руках села в кабину, вытеснив стажера шофера к нам в кузов. Тогда экипаж автомашины был из двух человек: шофера и его помощника-стажера. Мы тронулись. Надо было проехать по пыльной грунтовой дороге более двухсот километров.

 

   Берега Кафирнигана за риссовхозом были в камышах - сейчас там дачи. Реку переехали по мосту, по которому ходил и поезд узкоколейной железной дороги от Сталинабада до Пянджа на границе с Афганистаном.

 

   За Кокташем начали подниматься на перевал. Дорога петляла в глубоких выемках, на лессовых бортах которых, можно было прочесть фамилии её строителей. Говорили, что это автографы заключенных, работавших на прокладке этой дороги. Мы впервые в жизни поднялись на такую высоту. Сзади внизу лежала Гиссарская долина. Вдали был виден Сталинабад. Через пятьдесят лет такую панораму уже трудно было увидеть - смог, как одеялом, покрывает почти всю котловину между гор. Достигнув перевала, начали спускаться вниз. За Оби-Кииком ("джейраний водопой") лежало высушенное плато. У Кызыл-Калы спустились к реке Вахш. От самого моста до центра Вахшской долины, города Курган-Тюбе, дорога лежала среди болот и камышей. Да и сам город был окружен камышовыми зарослями, среди которых иногда можно было увидеть рыбаков со своими снастями.

 

   В 70-х годах у моего товарища дочь выходила замуж за парня из Курган-Тюбе. Свадьбу играли во дворе жениха на краю города. Двор был утрамбован глиной. Когда гости, подвыпив, начали танцевать, то покрытие двора, заходило ходуном, а из отверстий, продавленных женскими каблуками в глинистом слое, начали брызгать фонтанчики. Мужики потешались, женщинам пришлось потом отмывать ноги. Прошло столько лет, а болота полностью так и не высохли...

 

   У въезда стоял курган, из-за которого город получил свое название. Был уже вечер. Перекусив и немного отдохнув в чайхане у маслозавода, по-холодку мы двинулись дальше. Сколько потом я не проезжал мимо этой чайханы всегда вспоминал каймак - сливки, которые мы тогда там ели.

 

   Вахшская долина в те годы преображалась. Благодаря воде только что построенного канала (эпопею строительства которого талантливо описал Бруно Ясенский в своем романе "Человек меняет кожу"), в долине начали возникать новые хлопкосеющие колхозы и совхозы, а вместе с ними МТС (Машино-тракторные станции), которые внедряли в жизнь села не только технику, но и новый образ жизни.

 

   За Джиликулем, где в основном жили туркмены, паромом мы перебрались снова на правый берег Вахша и в темноте, при свете фар, покатили дальше. Наконец наступил рассвет, стали спускаться в долину Кафирнигана. На выезде из гор у автомашины лопнули сразу два баллона. Шофер со своим стажером, чертыхаясь, начали клеить камеры, а отчим отправился искать воду. Часа через два он принес два арбуза, которые ему дал узбек-кунграт на близлежащей бахче какого-то кишлака.

 

   Поставив отремонтированные баллоны, через часок были в Микоянабаде, где в чайхане утолили жажду - напились холодного зеленого чая. Спустя некоторое время переправились тоже на пароме через реку Кафирниган и въехали в Шаартуз. Вся поездка заняла сутки. Сейчас вместо паромов мосты и путь от Душанбе до Шаартуза на легковой машине совершают за три часа.

 

   Шаартуз (по-узбекски - "город соли"), находится в 20 километрах от границы с Афганистаном. В давние времена там на базаре шла бойкая торговля солью. Когда мы приехали, в городе действовал маслозавод, где и трудился мамин брат. Как он туда попал неизвестно.

 

   Ян Богуславович обратился в городские организации, и ему предложили должность агронома в Микоянабадском райЗО (земельном отделе).

 

   Районный центр Микоянабад находился в 18-ти километрах от Шаартуза. Ранее (и сейчас) он назывался Кабадиан. Это название относилось ко всей территории нижнекафирниганской долины.

 

   Местность эта историческая. Рядом с нынешним Кабадианом возвышаются развалины городища Кей-Кубад-Шах, города, который возник еще в греко-бактрийскую эпоху. Существовал Кабадиан и в кушанский период. Монеты кушанского царя Кадфиза I (178-238 г. н.э.) были найдены в самом Кабадиане. Китайский путешественник VII века Сюань-Цзань упоминает Кабадиан, называя ту местность Цзюй-хэ-янь-на. В начале первого тысячелетия нашей эры в Кабадиане родился известный таджикский поэт Насир Хисрав. В Британском музее в Лондоне хранятся золотые изделия и монеты Аму-Дарьинского клада, найденного в конце XIX века в Кабадиане. До Советского периода город Кабадиан был центром Кабадианского бекства в составе Бухарского эмирата. Там же располагалась и резиденция самого бека. Как жалко, что в Кабадиане-Микоянабаде я жил в малолетнем возрасте и историю района узнал уже взрослым, уехав оттуда. Археологические раскопки в Кабадиане стали производить уже без нас. Сколько нашли интересного и познавательного...

 

   В Микоянабаде мы поселились километрах в 3-х от райцентра, в питомнике, где разводили тутовые деревья - в районе, наряду с хлопоководством, большое внимание уделяли шелководству. Стоял один глинобитный домишко, в котором кроме нас проживали одна узбекская семья и одинокая слепая узбечка.

 

   За домом на холме, рядом со старыми развалинами, стоял сарай, где мы начали разводить шелковичных червей. В этих развалинах ночью гукали сычики. А девчонка-соседка нас предупреждала: "Не ходите на тот холм, там аджина (ведьма)". Интересно, что лет тридцать спустя в соседней Вахшской долине археологи раскопали холм с похожим названием -- "Аджина-тепе". Это были остатки буддийского монастыря VII века, в котором находилась двенадцатиметровая глиняная фигура Будды, лежащая на боку в нирване. Может и мы в детстве бегали по какому-нибудь святилищу...

 

   Дальше проходил арык (канал), а за ним, в километре от нас, на восходе, круто вверх поднимался горный отрог. На его вершине, на фоне неба, резко выделялись две скалы, которые в районе называли "Ленин и Сталин". У подошвы горы на ровной площадке возвышался насыпанный во времена саков курган-могильник. Сбоку был заметен подкоп - кто-то пытался добраться до самого захоронения. Мы же в этом подкопе находили иглы дикобраза, который поселился там.

 

   По вечерам с гор к арыку спускались джейраны (газели) на водопой. Однажды я лоб в лоб встретился с молодым, напуганным джейранчиком, стоявшим на той стороне канала, шириной не более 3-х метров.

 

   Какой только живности в округе не водилось. Как-то, зайдя в сарай, чтобы покормить червей листьями тутовника-шелковицы, я услышал громкое шипение. Под потолком сидел большой варан, приползший полакомиться нашими червями. Пришлось бежать за длинной палкой и отгонять его. А как я любил в том сарае наблюдать за шелковичными червями, когда они наматывали на себя коконы, из которых потом получают шелк. Удивительное зрелище!

 

   На окраине питомника и в близлежащих зарослях и развалинах по ночам выли шакалы, днем можно было увидеть фазанов и зайцев, но ружья у нас в то время не было. В кустах, на открытом солнечном месте, я наткнулся на силки - волосяные петли, прикрепленные к небольшим глиняным конусам-грушам - поставленные кем-то на перепелов. По нескольку раз в день я проверял эти силки, но они были пустыми. В один прекрасный день силки исчезли, видно хозяин переставил их на новое место.

 

   Материально нам жилось трудно. Еще хуже жили наши соседи-узбеки, весной голодали, переходили на "подножный корм" - собирали всякие съедобные травы. Одеты были в рванье. Мама, желая как-то помочь, иногда отдавала им старенькие вещи, за что соседи были ей благодарны. Помнится как соседняя девчушка лет десяти играла в куклы-камышинки, повязанные тряпочками.

 

   Вскоре на нашу семью начали сваливаться неприятности и несчастья. Как-то я шел по тропинке к дальнему краю питомника в сторону кишлака, дошел до забора и повернул назад. Из-за забора выскочила огромная пастушья собака с обрубленным хвостом и ушами, догнала меня и свалив, укусила за бок. То ли от моего крика, то ли поняв, что это ребенок, она отпустила меня и стыдливо побежала назад. Собака оказалась здоровой, все зажило без последствий. Только с тех пор у меня на боку видны следы собачьих зубов и каждый раз, когда ко мне приближается большая собака, сжимается сердце.

 

   Мой двоюродный брат Борис (сын дяди Павлика) еще в Узбекистане, повздорив с мачехой, часто жил у нас. Потом он надолго пропал. И вот в питомнике, уже подростком, он вновь явился к нам. Из его слов, да и по поведению видно было, что он убежал из детдома. Пожив у нас с месяц, он исчез. Исчезли и последние деньги, которые мама хранила в сундуке. Борис взломал замок и был таков. Невероятно, но этот сундук сохранился до сих пор. Сейчас мы в нем держим картошку.

 

   Ян Богуславич занимался сельхозработами в районе и у себя в питомнике. В те годы остро стоял вопрос с водой. Воды на поливы не хватало, за неё дрались, иногда дело кончалось убийством. Обычно поливы старались проводить вечером и ночью. В один из вечеров отчим взял кетмень (большую мотыгу) и отправился к распределителю пустить воду в свой арык. Стало темно, а его все не было. Мама забеспокоилась. Наконец на дорожке между деревьями появилась странно передвигающаяся фигура. Мы бросились навстречу. Это был наш Ян Богуславич с волчьим капканом на ноге. На цепи, к которой был прикреплен капкан, он волок за собой еще и тяжелую железяку. Кто-то из пользователей пустил воду к себе, а чтобы никто не перехватил её, у распределителя незаметно насторожил капкан - отчим и попал в него. Хорошо, что он был в сапоге - зубья капкана ногу сильно не повредили.

 

   Но эти неприятности были мелочами. Вскоре мы столкнулись с делами, от которых в 1937 году пострадали многие - делами наветными.

 

   До нашего приезда в районе, как и на всем юге Таджикистана, картошку население не сажало. По решению свыше в район прислали несколько машин семенной картошки. РайЗО распределил ее по колхозам. Нигде картошка не взошла. Обвинили в этом Яна Богуславича. Якобы вначале он умышленно заморозил её и только потом раздал колхозам. В дело включился райотдел НКВД, отчима посадили. Начались допросы, заработали разные комиссии.

 

   Свиданий с Яном Богуславичем не давали, принимали только передачи с едой и бельем. Мы с мамой раз в неделю ходили в районную тюрьму. До сих пор помню день, когда возвращаясь домой, мы присели у дороги в тени урюкового дерева отдохнуть, и мама читала мне сказку "Аленький цветочек" из только что купленной книжки. Читать книги в этом возрасте я не мог, но на старой вывеске хлебного магазина, где было написано на таджикском языке латинским шрифтом "non" (нон - хлеб), я прочел по-своему - поп, в смысле священник. С арабского шрифта на кириллицу среднеазиатские республики перешли не сразу. В тридцатые годы, недолго пользовались латинским алфавитом.

 

   Мама с отчимом установили тайную переписку. И вот в один из дней мы получили от него послание. На матерчатой тесемке, вставленной в трусы вместо резинки, отчим писал химическим карандашом, что его в такое-то время повезут на машине в Сталинабад. Нам предлагалось стоять на повороте дороги у питомника - он выбросит записку. В указанное время мы с мамой стали ждать машину, но, не дождавшись, ушли. Дня через два девочка-соседка, которая даже читать не умела, приносит маме мятый тетрадный листок: Апа (тетя), я этот кагаз (бумагу) нашла у дороги. В ней был таш (камень)". Мама развернула листок и ахнула -- это была та долгожданная записка. В ней Ян Богуславич сообщал, что его посадили по заявлению работника райЗО, метившего на его место.

 

   Разбирательство тянулось семь месяцев. Помогло заключение одной из квалифицированных комиссий и то, что посаженная на нашем огороде картошка тоже не взошла. Отчима освободили. После всего этого он ушел из райЗО и поступил работать на дорожный участок.

 

   В конце 80-х я побывал в тех местах. Попросил водителя остановить машину на повороте -- там, где полвека назад мы с мамой ждали машину с заключенными. На месте питомника расположилась какая-то автобаза со всем своим хозяйством. Вместо пыльной грунтовой дороги - широкая асфальтированная трасса Душанбе - Шаартуз - Айвадж. По этой дороге, в дополнение к пути через Термез, в 1979 году наши войска вступили в Афганистан. Где был курган-могильник, под горой проходит железная дорога, связывающая Термез с Курган-Тюбе и Яваном. На поезде можно проехать до самой Москвы. И везде ухоженные хлопковые поля. Только горы остались прежними. Видны скалы "Ленин и Сталин", но, как мне объяснили, они теперь называются "Хасан и Хусейн" -- по имени неразлучных в детстве внуков пророка Мухаммеда.

 

   Как и раньше, идеология главенствует.

 

НАЗАД                 ОГЛАВЛЕНИЕ                  ДАЛЬШЕ