Глава 21


ВАХШ ИДЕТ ПО НОВОМУ РУСЛУ


   В начале 1964 года к нам с Урала, с "Кизилугля", приехал молодой горный инженер Бородин М. И. Там он работал на одной из угольных шахт, работал успешно, за что был представлен к правительственной награде. Но в шахте завалилась лава, погибло несколько рабочих. Начальника участка Бородина привлекли к уголовной ответственности. Пока разбиралось дело, вышел Указ о награждении его орденом Трудового Красного Знамени. Дело закрыли, Бородин уехал в Нурек.

 

   У нас его назначили начальником третьего участка. Михаил Иванович оказался очень грамотным и талантливым инженером. Он быстро сколотил вокруг себя костяк из только что окончивших институт молодых специалистов и сумел организовать работу на участке так, что в смену бригада успевала выполнить законченный цикл работ: бурение, взрывание и вывозку грунта. Скорость проходки на его участке резко возросла. Глядя на него, стали подтягиваться и другие. Электромехаником третьего участка работал молодой инженер Кулаев А. И., тоже незаурядная личность. Бородин с Кулаевым составили прекрасный тандем, они были ядром мозгового центра по рациональным способам проходки тоннелей. Мне нравилась манера работы Михаила Ивановича: он не спешил, сначала продумывал возникшую идею сам, затем обсуждал вопрос со своим инженерно-техническим коллективом, где принималось окончательное решение. После этого со стороны Бородина шел постоянный контроль за неукоснительным выполнением задумки. Требовал он спокойно, но настойчиво.

 

   Но Бородин был ужасно невезучий. Его постоянно преследовали неприятности. Однажды я зашел в подходной тоннель 6-с, породы там были разрушенные, постоянно происходили вывалы. Недалеко от забоя стоял автопогрузчик, с его поднятой площадки проходчик, находясь под защитой арочной крепи, стальной пикой выковыривал зависшие на своде скальные обломки. Недалеко от места производства работ я увидел Бородина, наблюдающего за разборкой. И тут послышался шум, грохот падающих камней - рабочий вместе с погрузчиком исчезли в пыли. Михаил Иванович, ни слова не говоря, повернулся, вышел из тоннеля и пошел вверх по Вахшу. Я догнал его и стал успокаивать. Бородин был в прострации и не отвечал ни слова. Дойдя до отвала на берегу, он сел на краю его, глядя на бурлящую мутную воду реки. Боясь, что он в таком состоянии может броситься в воду, я сел рядом, придерживая его за руку и всё время разговаривая с ним. Он не реагировал. Так продолжалось до тех пор, пока не прибежал сменный мастер и не сообщил, что ничего страшного не произошло - проходчик при падении с площадки всего лишь повредил себе руку. Бородин постепенно отошел и рассказал нам, что ему показалось, что вывалом раздавило рабочего.

 

   Вскоре Михаила Ивановича назначили главным инженером нашего СУ. И тут началось! За полгода произошло шесть смертельных случаев: от вывалов, на транспорте, при бетонировании и от поражения электротоком при сварке арматуры в тоннеле.

 

   Один из случаев поразил всех своей нелепостью. Как-то рабочий, выйдя из тоннеля обратил внимание на стоящий самосвал, около которого виднелся след выброса масла. Водителя не было. Обеспокоенный проходчик заглянул под кузов и увидел скрюченного калачиком мертвого водителя, прижатого кузовом к раме машины. Когда подняли кузов, то поняли, что произошло. У самосвала отказал гидроподъемник, водитель, не подставив предусмотренную для подобных случаев подпорку, при поднятом кузове вывернул пробку гидроцилиндра, масло выбросило, и кузов, как в мышеловке, опустившись, прихлопнул нарушителя.

 

   Прошло несколько дней, уехала комиссия по расследованию, всем водителям провели повторный инструктаж по обслуживанию гидроподъемников самосвалов. Водители расписались о прохождении инструктажа. Мы с заведующим гаражом И. Пирожковым и еще рядом лиц стояли у себя на базе, обсуждая какой-то вопрос. Вдруг послышался истошный вопль, мы бросились на него и увидели следующую картину: у самосвала стоит человек, голова его зажата между кузовом и кабиной машины. Все вместе плечами приподняли кузов и освободили беднягу, который отделался ссадинами на голове да потрясением. Выяснилось, что водитель повторил ошибку своего погибшего предшественника - тоже вывернул пробку, пренебрегая подпоркой. К счастью, находился он не под кузовом, а стоял на земле - прижало только голову. Пирожков, видя, что водитель в порядке, залепил ему в ухо: "Ты что? Посадить меня хочешь? Ведь ты только что расписался о том, как надо безопасно ремонтировать гидроподъемник!"

 

   А у Бородина так и продолжалось: успехи сопровождались неудачами. В Нуреке он получил второй орден Трудового Красного Знамени, в тресте его считали одним из перспективных технических руководителей. Но случилась беда, жизнь Бородина оборвалась внезапно. Сбылось предсказание цыганки, о котором он нам рассказывал: "Парень ты ничего, но не будет тебе счастья в жизни".

 

   Для консультации по вопросам способа проходки восстающей выработки, Бородин пригласил бывшего своего учителя, профессора Свердловского горного института. Сделав дело, они с группой наших и московских гидроспецстроевцев выехали отдохнуть на природу. Ехали на двух машинах - "Волге" и грузовом "Уазике". На обратном пути почему-то Бородин с профессором оказались в "Уазике", за рулем которого сидел не профессиональный водитель, а заместитель начальника СУ Бекиров Б. Б. На одном из поворотов на спуске с перевала Шар-Шар машина ушла под обрыв. Погибли: Бородин, Бекиров, профессор и одна проектировщица из Москвы. Я в это время уже работал в Душанбе, меня оповестили о трагедии, и мне пришлось участвовать в отправке гробов в аэропорту и в поминках.

 

   Я долго вспоминал Мишу Бородина, его мягкую улыбку и рассказываемые им в редкие минуты досуга, смелые по тем временам, анекдоты про Брежнева: " Ленин - честь партии, Сталин - совесть партии, а Брежнев - брови партии" или про Микояна, который начал свою карьеру при Ленине, а закончил при Брежневе: " Без инфаркта и паралича от Ильича до Ильича".

 

   1964 год принес неприятности и нашей семье. Мой брат Алик приехал в Нурек и, подучившись, стал работать экскаваторщиком на подземных работах. Его жена Лида с дочкой жили в это время в Такобе. Однажды, приехав к ним, Алик в своем доме застал какого-то мужика (Лида в это время была на работе). Брат взял бутылку и решил выяснить отношения с гостем. Слово за словом их беседа раскалилась и перешла в драку, Алик схватил топор и нанес сопернику небольшой порез на боку. Несмотря на то, что пострадавший на суде отчасти подтвердил свою вину и просил не наказывать подсудимого строго, нашему брату дали девять лет тюрьмы. Лида с дочкой уехала в Новомихайловку под Туапсе, где купила небольшой домик недалеко от всероссийского пионерского лагеря "Орленок". Когда наша дочь Лена закончила девятый класс, мы с ней ездили к Лиде и купались на пляже этого пионерлагеря. Алик же, с учетом хорошего поведения, отсидел пол-срока и был направлен на поселение в поселок Гарауты Таджикской ССР. Дальнейшая его жизнь была испорчена.

 

   В Нуреке я продолжал жить в ИТРовском общежитии в Сары-боло. Ездить в Душанбе к семье удавалось редко, иногда на денек приезжала Тамара. По воскресеньям всегда возникали какие-нибудь неотложные дела, а то и аварийные ситуации, которые до понедельника надо было ликвидировать. Запомнился случай из серии "не было бы счастья, да несчастье помогло". В одну из осенних суббот мы уже собирались на машину, отъезжающую в Душанбе. И тут со створа позвонили, что утонул понтон с насосами, все участки остались без воды. Мы с Бланком понеслись на створ - понтона не было видно, над ним проносились волны мутной Вахшской воды. Оказалось, слесарь плохо закрепил шланг, сбрасывающий за борт воду от уплотнения вала насоса, он перекинулся во внутрь, понтон заполнился и затонул. Попытались вытащить его на берег бульдозером, но трос, которым понтон крепился к анкеру на берегу, был тонкий, он порвался. Нашли добровольцев, которые выпив по сто пятьдесят граммов выданного нами спирта, стали нырять в воду, чтобы зацепить понтон более толстым тросом. Из этой затеи тоже ничего не вышло. Мы с Бланком начали собирать бригаду, намереваясь сварить новый понтон и смонтировать на нем насосы. Приехали на базу и почти приступили к работе, как со створа поступило сообщение: "Уровень воды в Вахше резко падает". Вновь понеслись на створ. Действительно, вода в реке на глазах спадала, через десяток минут показался наш утопленник. Мы вывели бригаду проходчиков и всех слесарей, которые кто ведрами, а кто снятыми с ног резиновыми сапогами, начали вычерпывать воду из понтона. Вскоре он всплыл. И тут, как по команде, вода в реке вновь начала подниматься. Но насосная была уже спасена. Мы заменили электродвигатели и включили насосы в работу. Такое везение граничило с фантастикой. В понедельник все выяснилось: гидрометслужба нам сообщила, что на реке Сурхоб (а Вахш принимает воды двух рек - Сурхоба и Обихингоу), произошел оползень, её русло временно запрудило, и пока вода не размыла преграду, уровень воды в Вахше был малым. Вот этим моментом мы и воспользовались.

 

   Кроме нас, гидроспецстроевцев, в общежитии жили работники редакции городской многотиражки "Норак". Один из них, молодой начинающий журналист, увлекался написанием маленьких рассказов. Они нигде не печатались и писались впрок. Некоторые из них он доверительно читал мне. Запомнился небольшой опус о романтической встрече какого-то молодого человека с девушкой в ресторане приморского города в Италии за бутылкой вина "кьянти", в котором явно чувствовалось подражание Хемингуэю. И еще помню 28 сентября 1964 года, когда услышав о смерти своего любимого поэта Михаила Светлова, наш юный писатель, изрядно выпив, плакал навзрыд.

 

   Работы в нурекских тоннелях все усложнялись, скученность увеличивалась, производство становилось все опаснее. "Госгортехнадзор" потребовал в электросетях установить защитные устройства от поражения людей электротоком. Мы установили реле УАКИ. Но соединения кабелей выполнялись небрежно, изоляция сетей была плохая, а тут еще, как только экскаватор плюхнет ковшом по луже, вода летит под брюхо на нижний токосъемник, из-за чего реле тут же отключает сеть. Получались беспрерывные простои. Начальник СУ Минаков, бывший шахтер, хорошо знал, что делают в этих случаях - отгибают контакт у реле, тогда и "Госгортехнадзор", видя наличие защитных устройств, не придирается и простоев нет. Но зато, при этом люди не защищены от поражения электричеством при случайном прикосновении к токоведущим частям. Начальник прямого указания на такую операцию с реле, конечно, дать не мог, но пытался намекнуть нам об этом. Мы своим подчиненным тоже подобную команду не давали, однако электрослесаря, замучившись с отключениями, без подсказок в сырых выработках выводили реле из строя сами. Сначала мы на это закрывали глаза и только после того как наладили вулканизацию кабельных счалок и заменили экскаваторы на более приспособленные к работе во влажных условиях погрузочные машины ПНБ, защитные устройства стали работать как положено.

 

   Такая практика помогала мне и в моих учебных делах. Вопросы электроснабжения горных работ, защиту сетей и человека мне предстояло сдавать на экзаменах в институте. Со скрипом меня отпустили на последнюю экзаменационную сессию, после сдачи которой, я сразу приступил к дипломному проектированию. Темой дипломного проекта являлось "Электромеханическое оборудование рудника Алтын-Топкан". Сам рудник находился недалеко от Алмалыка в Кураминском хребте на границе Узбекистана с Таджикистаном. Мне приходилось из Алмалыка ежедневно ездить туда автобусом. Некоторые данные по руднику считались секретными, поэтому сбор материалов для проекта представлял некоторые сложности. Выдав необходимые документы, меня закрывали в особую комнату с зарешеченными окнами и металлическими дверями, где я и работал. В конце рабочего дня у меня забирали все бумаги и до следующего дня закрывали их в сейф. Но для того чтобы быстрее выполнить проект, я решил работать и по вечерам у себя в гостинице. С этой целью я выписывал данные в двух экземплярах: один оставлял в спецчасти, а другой за пазухой приносил домой. До сих пор не пойму в необходимости такой секретности - ведь защита проекта все равно шла в открытом режиме.

 

   Проживал я в это время в Алмалыкской гостинице, которую ежедневно в обеденное время сотрясали массовые взрывы, проводимые на рядом расположенном Кальмакырском свинцовом карьере. Жил я в номере с одним молодым геологом, который однажды перепугал меня до смерти. В одну из ночей, только я разоспался, в комнате раздался грохот и громкий стук чего-то твердого об пол. Я соскочил, включил свет и на полу увидел своего геолога, который содрогался в припадке. Вспомнив о том, что в подобных случаях надо не давать человеку биться, я навалился на него, пытаясь разжать ему пальцы рук. Но сладить с ним было не так просто, он был как железный. Через минут пятнадцать припадок закончился, больной успокоился, расслабился, и я помог ему перебраться на кровать. Тихим и слабым голосом он попросил меня вызвать врача. Я пошел к дежурной по этажу, в коридоре повернулся назад и увидел моего молодого товарища падающим навзничь. Крикнув дежурную, побежал назад - больной вновь заходился в припадке. При падении он ударился головой о выступающую пилястру и рассек себе лоб, темная кровь заливала дорожку в коридоре. Мы с дежурной вдвоем навалились на него, при этом она полотенцем пыталась остановить текущую из раны кровь. Когда припадок поутих, мы вызвали скорую помощь. Врачи установили у больного эпилепсию, дали ему необходимые препараты и уложили в постель. Я до утра уснуть уже не мог. Через день, немного оклемавшись, мой сосед уехал домой.

 

   Во время моего пребывания в Алмалыке в стране произошло важное и неожиданное историческое событие - на октябрьском Пленуме ЦК КПСС Хрущева Н. С. сместили со всех партийных и государственных постов, Первым секретарем компартии стал Брежнев Л. И. Перед этим Хрущева, после отдыха в Пицунде ждали в Ташкенте, он планировал заехать и на Алмалыкский комбинат. Уже на дороге Ташкент - Алмалык начали посыпать обочины красным песочком, на здании нашего филиала ТашПИ в Алмалыке вывесили огромный портрет Хрущева и вдруг, утром 16 октября 1964 года мы увидели, что этот портрет стаскивают, а вскоре поступили сообщения о смене власти. Никто сильно не возмущался и не сожалел о происшедшем в верхах тихом перевороте: народ молча воспринял это.

 

   В декабре месяце состоялась защита дипломных проектов. По специальности "Горная электромеханика" нас, заочников, защищалось всего несколько человек. В моем проекте экзаменационная комиссия отметила новизну предложенной конструкции по автоматическому регулированию производительности компрессоров и порекомендовала подготовить документы на подачу заявки на изобретение. На заключительном заседании председатель комиссии, главный энергетик Алмалыкского комбината П. Теплов, подчеркнул, что мы фактически уже давно являемся неплохими инженерами, хотя и не имеем соответствующих, подтверждающих квалификацию, документов. Получив дипломы, наша немногочисленная команда вновь испеченных инженеров разъехалась по домам.

 

   Интенсивность работ на стройке все возрастала, дела требовали постоянного присутствия. Работали весь световой день, да еще приходилось и по ночам выезжать на ликвидацию возникших неполадок и аварий. Домой к семье ездили все реже и реже - начальству наши отлучки не нравились. Побывав в воскресенье дома, мы к восьми часам понедельника должны были быть уже в Нуреке. Поэтому вставали затемно и в любую погоду, на любом транспорте старались добраться к месту работы вовремя. А сделать это, особенно в зимнее время, было не просто - перевал Чормазак часто заносило снегом, затягивало густым туманом.

 

   Наконец нам, всем ИТРовцам, в Нуреке предоставили сносное жилье, и в начале 1965 года я перевез свою семью в однокомнатную квартиру только что построенного многоэтажного дома по улице Набережная. В Душанбинской квартире осталась мама со Славиком.

 

   10 февраля 1965 года наше управление отметило первую небольшую производственную победу - произошла сбойка двух забоев второго строительного тоннеля на участке между 5-с и 6-с. Наши маркшейдеры под руководством А.И. Кильдишевской (тоже такобчанки) почти с идеальной точностью состыковали тоннели. По поводу этого события на створе провели небольшой митинг, на котором секретарь горкома партии Горбачев П. И. поздравил коллектив с достигнутым успехом.

 

   В первом стройтоннеле сбойка произошла позже, так как расстояние между встречными забоями там было гораздо больше, чем во втором тоннеле.

 

   К этому времени, вслед за бетонированием обделки тоннелей, наступил черед цементационных работ. В бетонной облицовке бурились отверстия, и через них под давлением закачивался цементный раствор, который за обделкой заполнял все пустоты, заколы и трещины. Кроме заполнительной цементации позже начали вести и укрепительную, создавать цементационные завесы - превращать скалу под плотиной и около неё в монолит.

 

   Цементация - процесс сложный и малоизученный, специалистов по нему мало. Для организации работ и налаживании технологии к нам с Мамаканской ГЭС на Витиме прибыл легендарный инженер-цементационник Владимир Иванович Данилов. В нашем СУ его назначили заместителем главного инженера по гидротехническим работам. Ему было лет тридцать пять, он был подтянут, со спортивной фигурой, был трижды чемпионом Советского Союза по альпинизму. покорил все основные вершины Памира. В Нуреке, одновременно с выполнением своей основной работы, Данилов организовал из альпинистов группу по укреплению опасных склонов. Помню, когда надо было проложить электролинию к выходному порталу второго стройтоннеля, Владимир Иванович подошел ко мне и предложил свои услуги - установить кронштейн с траверсой на выступе скалы прямо над порталом. Такое решение, при взрывах во время проходки первых метров тоннеля, предохраняло линию от обрывов.

 

   В своей работе Данилов принимал решения оригинальные, необычные. Им была предложена новая схема производства цементационных работ: вместо отдельных растворных узлов сооружен центральный узел, этакий небольшой завод-автомат, перекачивающий раствор на промежуточные узлы. Производительность при этом возросла в несколько раз.

 

   В начале семидесятых Данилов уехал в Киргизию на Токтогульскую ГЭС, там он вскоре скоропостижно скончался. Сердце не выдержало таких больших нагрузок.

 

   Весной 1965 года меня, в качестве "толкача" для выколачивания запасных частей для наших подземных экскаваторов, послали на Ковровский и Костромской экскаваторные заводы. Ковров считался городом оружейников, с полигонов оружейных заводов постоянно слышалась автоматная и пулеметная трескотня, везде встречались военспецы, с гостиницами было трудно. Одну ночь я переночевал в Доме колхозника, где была грязь, клопы и непростиранные серые простыни, а затем, за рубль в сутки, снял угол в частном секторе. Когда я впервые пришел на экскаваторный завод, то сотрудники отдела реализации продукции, глядя на мой инженерный значок на лацкане пиджака, удивились ("толкач" с высшим образованием) и тут же начали тянуть волынку. Пришлось обратиться в городские партийные организации, напоминая, что за срыв поставок запчастей на Всесоюзную ударную стройку им всем не поздоровится. Со скрипом, завод необходимые нам запчасти все же отгрузил.

 

   В Костроме я пошел другим путем. Нашел нужных работников отделов и цехов завода, "подмазал" их, и в результате, запчасти еще при мне ушли на товарную станцию. А вот в бытовом отношении Кострома преподнесла мне сюрпризы. Как-то вечером я зашел в ресторан поужинать и ознакомиться с блюдами местной кухни. Ко мне за столик подсел молодой речник в форменной одежде и, подозвав официанта, сделал себе заказ. Потихоньку мы разговорились, выпили по рюмочке. Через некоторое время он извинился, встал и отошел от стола. Вернулся назад с двумя дамами и усадил их за наш стол. Завязался общий разговор. Закончив ужинать, я попрощался с ними и вышел из ресторана. Они втроем догнали меня и предложили проводить до дома. Подхватив под руки, попытались увести меня с освещенной дорожки сквера в затемненную аллею. Это мне показалось подозрительным, я вырвался и перебежал на другую сторону улицы, где сновали прохожие. Дальше мои провожатые за мной не последовали, и я без приключений вернулся в гостиницу. В номере, вспомнив взгляд, брошенный речником на мой бумажник, когда я расплачивался с официантом, я еще больше уверился, что мои знакомцы неспроста уводили меня в темноту к краю откоса над пристанью.

 

   Экскаваторный завод находился на правом берегу Волги, туда я перебирался на катере. И хотя был май, порой сыпала снежная крупа. Стоя на верхней палубе, обдуваемый холодным ветром, я любовался речным пейзажем. Даром мне это не прошло, вернувшись домой в Душанбе, вскоре лег на операцию по поводу гайморита.

 

   Впервые во взрослом возрасте я оказался в больнице, столкнулся с порядками существующими там. Республиканская больница в Кара-боло отличалась хорошими и опытными врачами. Во втором корпусе (ухо, горло, нос и глаза) работали замечательные хирурги, среди них и родственники репрессированных в сталинское время врачей: Кальштейн, Вовси и другие.

 

   Меня оперировала хирург Парамонова В. И. Помню, как она, навалившись на мою грудь своим пышным бюстом, долбила стаместкой хрящ под моей верхней губой. Голова у меня содрогалась, я боялся, как бы врач не пробила мне её насквозь. Когда она начала чистить гайморову пазуху, то "командирским" голосом повелевала: "Голову не шевели, а то задену глазной нерв!" После того как она закончила операцию, я встал и своим ходом, без сопровождения, ушел в палату. Парамонова, узнав об этом, устроила медсестре разнос.

 

   Лет пятнадцать спустя, когда я по своим научным делам ездил на Анзобский комбинат, то на самом Анзобском перевале вновь встретился с Валентиной Ивановной, которая с группой медиков проводила в полевых условиях экспериментальные исследования по изучению влияния высокогорья на течение ряда болезней. Когда мы на своем "Газике" свернули с главной дороги и подъехали к их палаточному лагерю, медики усадили нас за сколоченный из досок стол и угостили настоянным на горных травах чаем. Сидя за столом, мы обратили внимание на кружившего в вышине одинокого грифа, который что-то высматривал среди скал. Через короткое время их было уже несколько. Один за одним они начали по спирали спускаться вниз за скалу, стоящую недалеко от нас. Мы решили посмотреть, что же привлекло грифов к этому месту. Осторожно выглянув из-за скалы, увидели, как птицы-падальщики раздирают собаку, выброшенную медиками после неудачно проведенного опыта. С поднебесья все спускались и спускались новые птицы с голыми шеями и тут же начинали драку за свою долю добычи. Мы пожалели, что с нами не оказалось кинокамеры...

 

   Работали в Нуреке мы много, но и оплата труда была неплохая - помимо оклада частенько выплачивали премиальные, кроме того, мы занимались и рационализацией, за которую тоже получали хорошие деньги. По моему предложению на базе гусеничного хода от списанного экскаватора мы собрали гидроподъемник с площадкой для работы под сводами тоннеля. Конструкция получилась удачной, подъемник проработал почти до окончания стройки. Рабочие окрестили его "каракатицей". Об этом подъемнике я опубликовал статью в журнале "Шахтное строительство".

 

   Хорошо оплачивался труд и наших честно трудившихся рабочих. Бригадиры и высококвалифицированные рабочие получали больше чем инженерно-технические работники. Мы ввели аккордную систему оплаты, при которой бригаде давался план проходки и назначались сроки выполнения, при сокращении этих сроков производилась дополнительная оплата труда. Бригада была заинтересована в быстрейшем выполнении плана, подталкивать никого не требовалось - только обеспечивай бригаду необходимым да контролируй качество работ. За дисциплиной следила сама бригада, выпивох не держали. Бригадиры подобрались добросовестные и работящие. Их было несколько, но наиболее знатными были Ф. Л. Мороз и В. Н. Остапов, которым к концу стройки было присвоено высокое звание Героев Социалистического Труда. Мы с Тамарой часто вспоминаем, как мы в Туткауле отмечали один из дней рождения Федора Мороза.

 

   Именно бригада Мороза в 1969 году поставила рекорд проходки тоннелей большого сечения. За 25 рабочих дней они прошли 150 метров выработки. По сравнению с начальным периодом стройки, производительность возросла в десять раз. И все это благодаря использованию новой техники и передовых методов проходки и крепления подземных выработок, в разработке которых принимали участие работники треста "Гидроспецстрой" В. И. Ратин и А. М. Кельми, проектировщики "Гидроспецпроекта" Д. А. Фурта и Л. А. Гусакова. У нас отрабатывали новшества, предложенные доктором технических наук Мостковым и другими учеными в области гидротехнического тоннелестроения.

 

   К сожалению, не все увидели результаты своего труда. Рано ушел из жизни Д. А. Фурта, летом 1965 года в забое выходного портала первого стройтоннеля завалило двадцатидевятилетнего вожака комсомольско-молодежного звена Михаила Дикарева, именем которого назвали одну из улиц Нурека.

 

   Подземные работы требовали к себе постоянного внимания, передышки не было, нервы всегда были на пределе. Только в конце месяца, после выполнения плана и подписания генподрядчиком процентовок на оплату выполненных работ, мы позволяли себе расслабиться: захватив напитки и еду, уезжали вниз по Вахшу в сторону Байпазы (подальше от начальственных глаз), где купались и отдыхали.

 

   Все мы работали на износ, домой приходили только переночевать. С семьей я виделся поздно вечером. Переехав ко мне в Нурек, Тамара поступила на работу в школу, где учился и наш Саша. Леночка пошла в детский садик в Диссабуре. В нём, раскаленных на солнце детей, без закалки обливали холодной водой, в результате чего, наша дочь прихватила сильнейшую ангину, которая чуть не довела её до ревмокардита.

 

   В то время в республике, кроме наших гидротехнических тоннелей, сквозь хребет Каратау начали пробивать ирригационный тоннель, длиной семь километров. Он должен был напоить Яванскую и Оби-киикскую долины водами Вахша, где предусматривалось создать новые хлопковые совхозы. Головное сооружение этого тоннеля заложили в Байпазах, в 25-и километрах вниз по Вахшу от Нурека. Проходили тоннель московские метростроевцы. Со стороны Байпазы на строительстве работали гражданские лица и заключенные-вольнопоселенцы, а со стороны Явана - только заключенные. К середине 1965 года было пройдено около трех километров начального участка тоннеля.

 

   Как-то в понедельник утром меня на створе разыскали наш начальник управления Минаков и уполномоченный КГБ майор Луньков М. Л., который попросил меня съездить в Байпазу помочь разобраться метростроевцам в причине происшедшего у них пожара. Когда я приехал туда, то там уже находился следователь КГБ и инспектор "Госгортехнадзора" при Совмине Таджикской ССР А. Горин. Мы с ним были знакомы, так как он курировал и нашу стройку. Выяснилось следующее.

 

   В прошедшее воскресенье в тоннеле на девятом пикете (девятьсот метров от устья) в насосной находились только камеронщица (насосчица) и дежурный электрослесарь. Они почувствовали запах гари и, сев на троллейный электровоз, поехали к выходу выяснить причину этого запаха. У устья увидели горящие стойки деревянного крепления. Пламя перегородило выход. Облив водой свои телогрейки и прикрывшись ими, они на большой скорости проскочили сквозь огонь наружу и подняли тревогу. Прибывшие пожарные и рабочие-тоннельщики потушили пожар. Из сорока метров деревянного крепления на устье тоннеля (остальное все было в бетоне) сгорело метров пятнадцать крепи вместе с электрическими кабелями, проложенными на ней. Насосная осталась без энергии, а так как тоннель был с обратным уклоном, то он начал затопляться грунтовыми водами. К нашему прибытию метростроевцы успели заменить сгоревшие кабели, но вентиляцию выработки не наладили.

 

   Мы, каждый по своей линии, начали выяснять причину возникновения пожара. Я вместе с метростроевским электромехаником приступил к обследованию электрической части. Осмотрев сгоревшие кабели и распределительный щит, который находился на площадке под сводом забетонированной части тоннеля, у меня сложилось мнение, что причиной возгорания явились предохранители щита, заряженные вместо нужных плавких вставок "жучками" из провода, толщиной с карандаш. При перегорании их, капли расплавленного металла упали на пропитанный маслом и солидолом настил и подожгли его. Затем огонь перекинулся и на деревянную крепь.

 

   При расследовании присутствовало и руководство стройкой. Главный инженер, почувствовав запах солярки на обгоревших стойках, попросил представителя КГБ проверить версию умышленного поджога. От стойки отпилили кусок и послали на экспертизу в Душанбе. Я же в такое предположение не верил, зная, что там, где ходят электровозы, низ крепежных стоек всегда забрызган нефтепродуктами, солидолом и смазочными маслами, запах которых не сильно отличается от запаха солярки.

 

   Когда мы осмотрели место пожара, то втроем собрались в конторке недалеко от устья тоннеля и начали составлять акт осмотра и делиться своими соображениями. У меня в висках стучали молоточки. Часа через полтора к нам в конторку прибежал один из рабочих и сообщил, что из тоннеля вынесли человека. Мы бегом понеслись к устью. На земле лежал неподвижный проходчик, над которым склонилось несколько человек. Думая, что его поразило током, я начал делать ему искусственное дыхание методом "рот в рот". Платочка не было, пришлось своими губами прикасаться непосредственно к губам умирающего. Наша помощь оказалась бесполезной, прибывшие медики констатировали летальный исход. Выяснилось, что рабочий умер не от электротока, а от газа, который был в глубине тоннеля.

 

   Как оказалось, пока мы работали в конторке, события развивались следующим образом. Для того, чтобы не затопило весь тоннель, руководство объекта приняло решение включить насосную на девятом пикете. Для этого подобрали несколько здоровых рабочих, с ними пошел и электромеханик участка. На всякий случай, им выдали противогазы, а так как вентиляция тоннеля не работала, подали по трубам сжатый воздух от компрессорной. Дальше приведу слова одного из оставшихся в живых рабочего, который давал показания в комиссии по расследованию: "Мы двинулись вглубь тоннеля. Почувствовав духоту, надели маски противогазов. У всех противогазные коробки были привязаны на боку, а я закрепил её на плече. По мере продвижения уровень воды в тоннеле становился все выше и выше. У некоторых коробки намокли, люди стали задыхаться. Сорвав маски, открыли вентиля и стали хватать воздух из воздухопровода. Я повернул назад за новой партией противогазов. Сообщив руководству о случившемся, я с противогазами вернулся назад, но ребята уже задохнулись, их тела плавали в воде".

 

   Этот рабочий и вынес первого пострадавшего. Руководство стройки растерялось. У них, кроме противогазов, не оказалось никаких средств индивидуальной защиты. А противогазы от угарного газа людей почти не защищали. Я позвонил в Нурек к себе в управление и попросил прислать что-нибудь более существенное. Но у нас были только самоспасатели, которые по эффективности защиты не отличались от противогазов. Нужны были аппараты автономного дыхания, а их не было.

 

   Начальник метростроевцев, в отчаянии, намочил платочек водой и бросился в тоннель спасать оставшихся там, но, не пройдя и сотни метров, был вынужден повернуть назад. Вслед за ним ринулся начальник участка, которого вскоре вынесли еле живого. Мы стали его откачивать. Откуда-то нашли баллончик с кислородом и, разжав щепкой стиснутые зубы, стали подавать ему в рот кислород. Но впопыхах забыли, что его надо подавать через воду или хотя бы через мокрую салфетку. В результате мы пострадавшего отходили, но кислородом обожгли ему бронхи - месяца три он залечивал их в больнице.

 

   Все стало неуправляемым. Каждый пытался что-нибудь предпринять, но эффективных мер не находил. О происшедшем стало известно в поселке строителей Постакане, прибежали жены и дети, некоторые пытались прорваться в тоннель. Пришлось вызывать милицию.

 

   Вскоре из Душанбе прибыл зампред Совмина Таджикистана Г. В. Зубарев, ранее работавший на горных предприятиях. Он сразу взял ситуацию в свои руки. Во-первых, тут же из Такоба вызвал горноспасателей, во-вторых, у руководителей стройки потребовал аварийный план, который обязательно должен быть на всех горных предприятиях. Бегло просмотрев его, он со злостью отшвырнул листки плана, назвав его "филькиной грамотой", составленной в эту ночь. Обращаясь к руководителям метростоевцев, он заявил: "Если бы у вас был толковый аварийный план, то люди бы не погибли!" Горин и я тоже чувствовали свою вину, ведь мы слышали, что строители собираются посылать после пожара людей в тоннель и, зная об этом, не вникли в вопросы обеспечения безопасности и не запретили посылку людей без предварительного контроля за атмосферой в тоннеле. А Горин, как участковый инспектор "Госгортехнадзора", имел все права на это. Мы слишком поверили в компетентность местного руководства.

 

   Когда приехали горноспасатели, они на надувной лодке, пользуясь респираторами, доплыли до конца тоннеля и взяли там пробы воздуха. Концентрация СО превышала допустимые нормы более чем в десять раз: при пожаре после остановки вентиляции весь угарный газ по воде вошел в тоннель. Вот почему после обследования щитовой у меня "тюкало" в голове, хорошо, что мы были от устья тоннеля всего лишь на расстоянии сорока метров.

 

   Горноспасатели вывезли из тоннеля троих погибших, среди них был и электромеханик, с которым мы проводили обследование. Немного позже они нашли там и еще одного - молодого сменного мастера. Главный инженер, увидя его уже застывшее тело, хлопая себя руками по бедрам, стал причитать: "Что я скажу его отцу? Я ведь обещал вывести парня в люди?" Это был сын его московского друга, которого после окончания института главинж взял к себе на работу.

 

   Всего погибло пять человек. Назначили государственную комиссию по расследованию случившегося. В её состав вошел и я. Виновными посчитали руководителей стройки, но до суда не дошло: начальника "Метрострой" срочно перевели на другое строительство, главный инженер ушел на пенсию и уехал в Москву.

 

   Вернувшись к себе на работу, я еще долго вздрагивал при одном упоминании о Байпазе и Постакане.

 

   К этому времени у нас на створе начался штурм первого строительного тоннеля и камеры аварийных затворов, подземного зала высотой с пятиэтажный дом. Проходили последние метры, бетонировали оголовки. Тоннель готовили к пропуску воды.

 

   В начале моей работы в Нуреке можно было увидеть плакаты: "Пустим первый агрегат ГЭС в 1967 году!". Затем эти сроки стали отодвигаться. Проходил 1966-й, а конца стройки даже не было видно. Мне стало ясно, что при таком нервном и физическом напряжении до завершения стройки я не дотяну. А тут еще начало пошаливать сердце, в груди появилось какое-то жжение. Я решил покинуть Нурек. Но в такое горячее время сделать это было не просто, как члена партии, меня сразу не отпустили. Тогда пришлось немного схитрить: по переводу я перешел в "Госгортехнадзор" участковым инспектором котлонадзора по Нурекскому участку. В январе 1966 года я покинул "Гидроспецстрой", хотя производственные связи с ним продолжали существовать. В моем ведении оказались все краны, котлы и сосуды, работающие под давлением в Нуреке, Кулябской области, Орджоникидзеабаде и на Нурекских объектах в Душанбе.

 

   Из этого периода запомнилась история с приемкой экзаменов у одной из нурекских крановщиц. Местные партийные и профсоюзные органы, преследуя цели создания национальных кадров, решили выдвинуть на должность крановщицы башенного крана девушку-таджичку Д. Назарову. Её направили на крановый участок, где с ней провели соответствующее обучение, но сдать экзамен на право управления краном она никак не могла, не хватало ни знаний, ни практических навыков. Ко мне, как председателю экзаменационной комиссии, посыпались звонки с просьбой принять экзамен и допустить Назарову до самостоятельной работы на кране. При этом мне пытались указать на то, что я не понимаю важности национальной политики в данном вопросе. Сдала Назарова экзамен только после моего ухода из Нурека. Года через два в местной печати мне попалась заметка о знатной крановщице Д. Назаровой.

 

   Весной 1966 года у строителей Нурека наступил долгожданный праздник. Первый тоннель был закончен. Перед пуском я с гидроспецстроевцами прошел его от начала до конца. Бетонная обделка была предельно гладкой, никаких выступов и задиров не допускалось - вода в тоннеле должна была протекать без завихрений. В пустом тоннеле было необычно гулко. Мы вспомнили, как пять лет тому назад начинали его. На память пришли слова В. Кострова из "Баллады о Нуреке":

 

   "Помянем ночные смены в горной каменной трубе

   и крутые перемены в трудной пламенной судьбе".

 

   23 марта на створе собрались сотни людей, которые расположились на дорогах и склонах напротив выходного портала первого тоннеля. Приехали руководители партии и правительства республики, представители Минэнерго СССР и "Гидроспецстроя". Секретарь компартии Таджикистана Д.Р. Расулов нажал кнопку и тысячи кубов заранее подготовленного грунта обрушились в Вахш немного ниже оголовка тоннеля, а перед входом в тоннель взлетела в воздух оставленная перемычка. Вода должна была пойти в тоннель, люди на выходном портале приготовились встречать её. Но этого не произошло - взорванная перемычка из-за неправильного расчета вновь опустилась на свое место. Народ, не дождавшись воды, через некоторое время начал расходиться. Только к утру следующего дня экскаваторы процарапали перемычку и вахшская вода пошла по искусственному подземному руслу. В Нуреке состоялся митинг. Первый этап строительства Нурекской ГЭС был закончен, можно было приступать к сооружению плотины и здания станции.

 

НАЗАД                      ОГЛАВЛЕНИЕ                        ДАЛЬШЕ