Глава 29


ВСПОЛОХИ ТАДЖИКИСТАНА


   На протяжении моей жизни в Таджикистане до середины восьмидесятых годов мне не приходилось слышать о каких-нибудь трениях или разграничениях, касающихся национальных, этнических, а тем более, религиозных сторон жизни общества. Занимаясь со студентами, я никогда не наблюдал серьезных столкновений между ребятами русских и таджикских групп. Но с приходом "перестройки" в городе все чаще и чаще стали происходить стычки и драки среди молодежи местной национальности: памирцев с кулябцами, ленинабадцев с гармцами. Преподаватели вынуждены были дежурить в общежитиях, стараясь не допускать случаев межэтнической розни. Все это настораживало и настраивало на серьезные размышления.

 

   В конце 80-х все больше и больше заговорили о возрастающем самосознании нации, многие представители местной интеллигенции начали менять свои фамилии на иранский лад: Хакимов становился Хакими, появились приставки "зода" (рожденный тем-то). В 1989 году в республике был принят Закон Таджикской ССР о языке, в котором государственным языком был провозглашен таджикский язык (фарси), а русский стал языком межнационального общения. Совмин постановил, что в переходный период с 1990 по 1995 годы делопроизводство на предприятиях, в учреждениях и организациях будет осуществляться на государственном и русском языках, а с 1996 года - только на государственном.

 

   С этого начался отток русскоязычного населения из республики. Можно было понять стремление коренного населения к независимости и самоопределению, но вот появившегося в печати письма группы известных русских писателей, в котором почему-то расхваливался древний язык фарси, объяснить было невозможно. Эти писатели-демократы, приветствуя государственный таджикский язык, совсем не подумали об участи значительной части населения республики: о русских, узбеках, киргизах и других народах нетитульной национальности, проживающих в Таджикистане. Разве было не ясно, что, несмотря на официальные заявления властей о равноправии всех граждан, принятием этого закона фактически устанавливалась дискриминация русскоязычных и иже с ними. С введением этого закона в общественном транспорте все чаще можно было услышать недовольный голос, обращенный к русскому: "Поезжай на своя Россия!"

 

   Ситуацию подогревали и некоторые труды местных ученых, в которых появились заявки на какую-то особую роль таджиков в среде среднеазиатских народов. Один из них опубликовал свое исследование по "топорному" разделению, допущенному Советской властью при территориально-национальном размежевании Средней Азии в 1924-1929 годах. В этой работе особо подчеркивалась дискриминация таджикского народа со стороны пантюркистов (в основном узбеков), которые при размежевании отвели таджикам наиболее непригодные земли, лишив их своих исторических государственных, экономических и культурных центров - Самарканда, Бухары, Ходжента и др. (Позже Ходжентский округ был передан Таджикистану). В своем опусе автор упрекнул в шовинизме и русскоязычное население, проживающее в республике, которое, по его мнению, было воспитано в духе собственного превосходства над народами бывших колониальных окраин и уверовало в свою исключительность.

 

   Думаю, что высказанные этим ученым мысли, только разожгли и подтолкнули трагические события, развернувшиеся в республике через год. Да и установлению нормальных добрососедских взаимоотношений между Узбекистаном и Таджикистаном они не посодействовали. Ведь не каждому нравится, когда твой сосед, кичась только своим древним происхождением, начинает указывать, как тебе надобно жить.

 

   К этому времени по всему югу Таджикистана активизировалось мусульманское духовенство, стоящее на позициях фундаментализма, в Гарме начали наращиваться вахаббистские тенденции, на Памире - исмаилизм. Мечети стали возникать, как грибы. Вначале ислам действовал неофициально, подпольно, но в 1990 г. в республике была создана Исламская партия возрождения Таджикистана (ИПВТ), которая открыто начала борьбу против законной демократически избранной власти. В 1992 году, после победы ИПВТ, один из её лидеров заявил: "Мы шли к этой победе 17 лет". Этот срок он назвал не случайно. Именно в 1975 г. была запущена программа "Ислам против коммунизма", разработанная в аналитических центрах США, Великобритании и ряда исламских государств. В ней была проанализирована политическая и общественная ситуация в республиках Средней Азии; найдены болевые точки, через которые можно дестабилизировать регион; вспомнили и о басмаческом движении и местах, где о нем еще не забыли. Согласно этой программе началась работа по подбору исламских кадров, их подготовке и финансированию.

 

   Одна из международных исламских лиг, базирующаяся в Пешаваре (Пакистан), в конце восьмидесятых разослала своим "братьям" директиву, в которой указывалось: "Первая рекомендация: во всех регионах России, где проживают мусульмане, начинайте "джихад" (священную войну)... На территории Таджикистана создать склады для хранения оружия и продовольствия... сообщить о планах правительства".

 

   В 1975 году перед обкомом компартии в Курган-Тюбе проводится митинг исламского протеста, возглавляемый муллой Абдулло. От общественности этот факт власти постарались скрыть. Однако "процесс пошел". С этого робкого выступления теневого ислама начался путь к почти повсеместному господству его в республике в начале девяностых годов. Без поддержки определенных властных и партийных групп, которым помогала и Москва, подобная трансформация произойти не могла.

 

   Одним из главнейших факторов в общественных противоречиях, сдвинувших лавину событий в республике, являлась клановая структура таджикского общества. Социально-экономически Таджикистан делился на таджикский "Север" и таджикский "Юг". Северная Ленинабадская область считалась элитной, она десятилетиями поставляла в Душанбе руководящие республиканские кадры, в том числе и первых секретарей ЦК компартии Таджикистана. Большая часть республиканского бюджета уходила на север, что вместе с заметной социальной надменностью, обособленностью и корпоративностью ходжентцев (ленинабадцев), вызывало раздражение у других регионов страны.

 

   Юг жил своей жизнью. Там особо выделялись памирцы (Горно-Бадахшанская автономная республика - ГБАО) со своей конфессиональной спецификой (вместо общетаджикского суннизма - исмаилизм). В столице республики они в основном занимали высокие должности в области народного образования, а затем - в министерстве внутренних дел. К южным кланам относились торговые гармцы, общинно-коллективистские кулябцы, богатые хлопком курган-тюбинцы. Гиссарцы примыкали к ходжентскому клану и, гранича с Узбекистаном, союзничали с ним.

 

   После смерти в 1982 г. первого секретаря ЦК КП Таджикистана, пользовавшегося высоким авторитетом у всех жителей республики Д. Расулова, и особенно в последние горбачевские годы, в Таджикистане стали резко нарастать межрегиональные противоречия. Обвиняя ходжентскую группу, каждый клан мечтал прорваться к управлению республикой.

 

   Вдобавок ко всему, новоявленные "демократы" все чаще стали кричать о том, как "нас грабят русские", а реакционная часть духовенства - разжигать ненависть к коммунистам и призывать к установлению исламской республики в Таджикистане.

 

   Вот в такой обстановке мы встретили 1990 год.

 

   Последствий осложнения общественно-политической ситуации в республике долго ждать не пришлось. В начале февраля разнеслись слухи о том, что горисполком Душанбе выдает квартиры армянским беженцам. На самом деле ни одной квартиры выдано не было, как потом выяснилось, речь шла всего лишь о 47 армянах, приехавших в гости к своим родственникам и не претендовавшим ни на какое жилье. Несмотря на это, группа молодых жителей кишлаков Авул и Испечак, подстрекаемая уголовными авторитетами и некоторыми муллами, ночью 10 февраля 1990 года совершила погромы, поджгла квартиры и избила несколько человек армянской национальности в жилмассиве "Заравшон".

 

   11 февраля у здания ЦК компартии Таджикистана состоялся несанкционированный митинг, на котором его участники потребовали от руководства республики, и в первую очередь от первого секретаря ЦК КП Таджикистана К. Махкамова, выдворить армян-беженцев. В противном случае горячие головы грозились расправиться с ними. Идя навстречу митингующим, для проверки слухов о приезде беженцев была создана комиссия из представителей государственных, общественных органов, духовенства и участников митинга. Результаты проверки комиссия должна была сообщить через 24 часа на этом же месте.

 

   12 февраля к зданию ЦК собралась многотысячная толпа. На митинг привели студентов вузов (в основном педагогического и сельскохозяйственного институтов), учащихся ПТУ и привезли жителей и старшеклассников из кишлаков Ленинского района. На митинге присутствовали лидеры и члены неформального общества "Растохез", верующие мусульмане. Они потребовали немедленной отставки Махкамова, прекращения "грабежа республики", "очищения правительства от шарлатанов, вредителей и мафиози". В вышедшего к митингующим Махкамова из толпы полетели камни, палки и ... галоши, снятые с ног.

 

   К 15 часам митинг перерос в массовые беспорядки, начался штурм зданий ЦК КП и Минводхоза, сопровождавшийся погромами и поджогами зданий, нападением и избиением немногочисленных работников милиции, не имевшим право стрелять. Атакующие затолкали автобус к зданию ЦК, своротив при этом старый кипарис.

 

   Погромы распространились и на прилегающие к площади у здания ЦК магазины, аптеки ателье и другие объекты. Были разграблены центральный ювелирный и книжный магазины на проспекте Ленина. Растащили и "Детский мир". Но странно, абсолютно не пострадали, стоящие напротив ювелирного, магазин "Березка" и бар "Восточный". По-видимому, действиями толпы управляли и определенные мафиозные структуры, имеющие свои интересы.

 

   Позже на площадь прибыли дополнительные силы работников милиции, вооруженных автоматами. Им было разрешено стрелять только вверх. И все же, неизвестно откуда и кем было ранено и даже убито несколько человек. Работников милиции не хватало, они как раз в это время были откомандированы в другие "горячие точки", разгоравшиеся по всему Союзу.

 

   В этот день, придя на работу в институт, мы, преподаватели, практически, занятий не проводили - студентов на занятиях было мало, в основном только русские группы. Во второй половине дня стали поступать сведения, что массовые беспорядки охватили многие жилые районы города. Движение общественного транспорта по некоторым маршрутам прекратилось. Мы с еще одним преподавателем, жившим в моей стороне, двинулись домой пешком. Подойдя к железнодорожному переезду перед текстильным комбинатом, вдали увидели толпу и услышали автоматные очереди. Свернули вправо и через старый хлопзаводской поселок по железнодорожному пути достигли своего 11-го микрорайона.

 

   Нам повезло. Нашему же сыну Саше в этот день досталось. Когда он возвращался с работы, их троллейбус остановила ватага то ли хмельных, то ли обкуренных местных молодчиков. Заскочив в салон, они начали выискивать среди пассажиров неугодных им. Среди таковых оказался и наш Александр. Получив оплеуху, он сумел выскочить из троллейбуса и убежать. Его подобрал какой-то участливый русский таксист и в объезд улиц, заполненных разнузданной толпой, подвез его домой.

 

   Вечером в Душанбе было объявлено чрезвычайное положение и введен комендантский час. Вся наша семья, включая детей и внуков, собралась у нас. Мы сидели у телевизора и с ужасом следили за событиями на площади у ЦК.

 

   На другой день, 13 февраля 1990 г., беспорядки продолжались и охватили почти весь город. К этому времени более 200 армян, постоянно проживающих в Душанбе, самолетами были вывезены из города. Однако, ни казиколон (высшее духовное лицо республики) Акбар Тураджон-зода, которому на митинге 11 февраля 1990 г. было поручено проследить за этим, ни телевидение не сказали ни слова об отъезде несчастных армянских семей. Разъяренные толпы в разных концах города кричали: "Долой! Руководство - в отставку!". В мечетях зазвучали призывы: "Проснитесь мусульмане! Поднимается народ!" Толпы фанатиков закидывали камнями работников охраны порядка, поджигали и грабили торговые точки, избивали людей в европейских одеждах. На девушках-таджичках рвали европейские платья, бритвенными лезвиями полосовали открытые ноги девчонок в мини-юбках.

 

   Созданный оппозицией "временный национальный комитет", куда вошло большинство руководителей "Растохеза", в ультимативном порядке потребовал от руководителей республики ухода в отставку. В противном случае грозились устроить поджоги в 46-м микрорайоне, взорвать чайхону "Рохат" и киноконцертный зал. Главой "временного комитета" был провозглашен зампред Совмина республики, председатель Госплана Б. Каримов.

 

   Во избежание дальнейшего кровопролития и погромов руководство республики вынуждено было подписать протокол об уходе в отставку в установленном порядке.

 

   А по телевидению в это время к душанбинцам обратился первый секретарь ЦК компартии Таджикистана К. Махкамов: "Защищайте сами заводы и дома..."

 

   Законопослушное население города, видя, что органы охраны правопорядка никого защитить не в состоянии, в каждом квартале и даже в отдельных домах стало создавать отряды самообороны. Люди разных национальностей обзавелись металлическими прутьями, бутылками с горючей жидкостью, а кое-где и оружием. По первому звону подвешенного рельса, они выскакивали в пункт сбора, готовые насмерть защищать свои семьи. Был такой отряд и в нашем дворе. В нем дежурили и наши дети - Саша и Слава. Помню, как мы в один из тревожных дней, стоя с ребятами из отряда, увидели небольшую группу местных молодчиков в национальных чапанах и тюбетейках, шествующих с важным видом победителей около нашего дома. Видно они изучали обстановку в микрорайоне. По сигналу набата к нам подбежали и другие добровольные защитники из соседних домов. Убедившись, что здесь им не "светит", ватага со словами: "Не бойтесь, мы русских не трогаем!", удалилась.

 

   Запомнилось и другое. Жителям нашего микрорайона объявили, что в случае критической ситуации русскоязычные семьи могут укрыться на охраняемой автоматчиками территории рядом расположенного номерного предприятия "Фонон" (почтовый ящик).

 

   Отряды самообороны сыграли значительную роль в деле установления порядка в городе. Погромщики, получив отпор и поняв, что бесчинствовать им повсюду не удастся, отступили.

 

   Поздно вечером 13 февраля 1990 г. в Душанбе ввели войска. По улицам загрохотала бронетехника, низко над домами заревели "вертушки" - боевые вертолеты, раскрашенные в камуфляжную расцветку. В окнах дрожали стекла, на душе было не спокойно, мы почувствовали себя в прифронтовой полосе.

 

   В эти трагические для республики дни в Душанбе, ненароком, оказался известный итальянский киноактер Микеле Плачидо, которого все знали по фильму "Спрут". Вывозили его в аэропорт на бронетранспортере. По пути машину остановили боевики оппозиции, но, узнав знакомого артиста, они с приветственными возгласами пропустили бронетранспортер. Перед посадкой в самолет Плачидо произнес: "Здесь хуже, чем на Сицилии".

 

   14 февраля 1990 г. погромы начали затихать, хотя кое-где еще продолжались выступления против партийных органов и властных структур. Толпа из 600 человек блокировала Фрунзенский райком партии. К ней вышли воины-интернационалисты ("афганцы") и уговорили недовольных разойтись. Более спокойно, без экстремистских выпадов прошел митинг около здания правительства. Постепенно толпы бесновавшихся стали рассасываться, обстановка в городе улучшаться, правопорядок восстанавливаться.

 

   Большинство населения отставку руководства республики не приняло, посчитав подписанный им протокол актом дезертирства. От трудовых коллективов в ЦК посыпались звонки и телеграммы с протестом против отставки. Народ потребовал от К. Махкамова навести порядок в республике. 14 февраля состоялся внеочередной пленум ЦК компартии Таджикистана, на котором обязали бюро ЦК принять безотлагательные меры по наведению общественного порядка в Душанбе и республике в целом, рассмотреть вопросы, поднятые участниками митингов, быстрее решить назревшие социально-экономические проблемы. На пленуме выступил и прибывший в Душанбе председатель Комитета партконтроля при ЦК КПСС Б.К. Пуго. 15, 16, и 17 февраля по всей республике объявили траур по погибшим. В эти трагические дни погибло 20 и было ранено более 500 человек.

 

   Утром 15 февраля начал работать общественный транспорт, я отправился на работу. Проезжая по улице Путовского около рынка, мы увидели картину, от которой защемило сердце: все торговые точки по правой стороне улицы были сожжены и разграблены. От магазинов, в которых мы с Тамарой когда-то покупали паласы и одежду, остались лишь обгоревшие металлические каркасы. К горлу подступил комок. Мне вспомнилась эта улица в довоенный 40-й год, когда мы по ней мальчишками ходили купаться на Комсомольское озеро. Сколько труда было положено, чтобы превратить её из пыльной грунтовой дороги в широкую и просторную заасфальтированную улицу с многорядным движением, по бокам которой возвышались современные многоэтажные постройки. И вот банда молодчиков свела на нет старания нескольких поколений. Большинство громил своими руками еще ничего не создали.

 

   У здания ЦК и на проспекте Ленина стояли БТРы, попадались группы солдат в бронежилетах, касках и с автоматами в руках. Витрины книжного и ювелирного магазинов, а также магазина "Кулинария", были разбиты, на тротуарах валялись осколки стекла, книги и коробочки от ювелирных изделий. К уборке улиц только приступили. У перехода возле драмтеатра им. Маяковского стоял пожилой горожанин-таджик. Глядя на противоположную сторону улицы, он качал головой и молитвенно оглаживал двумя ладонями свою бороду, по его щекам скатывались слезы.

 

   У нас в институте занятия начались, хотя аудитории были полупустыми - многие иногородние студенты от греха подальше разъехались по домам. Во время чтения лекций, так и хотелось задать местным студентам вопрос: "Ребята, неужели мы вас ничему хорошему не научили?" К счастью, как потом выяснилось, студентов нашего института, участвовавших в погромах, были единицы. Да и трудно было винить молодежь. Ведь толкнули их на это определенные горе-политики, которые, прикрываясь лозунгами свободы и демократии, рвались к вершинам власти.

 

   И это в те годы происходило не только в Таджикистане. Пылал Азербайджан, Грузия, Молдова и прибалтийские республики. С меньшими потерями совершился выход из СССР Казахстана, Киргизии и Узбекистана. Повезло только Туркменистану - он обрел свою независимость почти безболезненно.

 

   В первые дни после трагических событий в нашем институтском коллективе установилась какая-то выжидательная атмосфера. Некоторые осуждали экстремистов, большинство - отмалчивалось. К определенным преподавателям и сотрудникам института появилось чувство недоверия.

 

   Потихоньку страсти улеглись, начали работать комиссии по выявлению причин, приведших к трагедии, установлению виновных в погромах и гибели людей. Застеклили проемы окон, забелили копоть от пожарищ. Жизнь вроде бы вернулась в привычное русло. Но прежнего покоя на душе у людей уже не было. Русскоязычные стали усиленно покидать республику.

 

   В конце февраля, чтобы как-то забыться и восстановить нервы после перенесенных событий, я взял командировку по выполняемой хоздоговорной НИР и улетел в Алма-Ату. Там КазНИИ энергетики занимался вопросами исследования режимов работы крупных насосных станций. Только их интересовали процессы, касающиеся гидравлической части, а нас - электрической. Кроме того, надо было в учебном Казахском энергетическом институте взять отзыв на свою методическую разработку и ознакомиться с имеющейся у них учебно-методической литературой по дисциплинам нашей кафедры. Да и со своим другом Сашей Осенмуком надо было повидаться.

 

   В аэропорту Саша меня встретил и отвез меня к себе домой в 8-й микрорайон. Мы втроем, с его почти не изменившейся кореяночкой-женой, хорошо посидели, повспоминали свои техникумовские годы, порассуждали о послекунаевских событиях в Алма-Ате и недавних наших, Душанбинских. Помянули и своих товарищей, ушедших из жизни. Саша работал в "Казтехэнерго". У них была приличная гостиничка для приезжих, куда он меня и поселил.

 

   Гидроэлекторсиловая лаборатория КазНИИЭ, которая занималась интересующими меня вопросами, находилась на экспериментальной ГЭС, расположенной по дороге на Медео. Поэтому, когда я получил необходимую мне консультацию и решил все пункты научной части своей командировки, то поднялся еще раз посмотреть на знаменитый горный каток.

 

   Общая картина, по сравнению с 1985 годом, когда мне здесь впервые пришлось побывать, мне не понравилась. Каток не действовал, все выглядело унылым и неухоженным. Вокруг было много каких-то ларечков, закусочных и шашлычных. Там я впервые в жизни столкнулся с платным туалетом. Не понравилась сцена в магазине, когда женщина-казашка в очереди разоралась на русскую посетительницу: "Из-за вас тут ничего не купишь!" Запахло знакомым - душанбинским. Видно везде в экономических тяготах виноватыми стали только русские.

 

   Как раз в Алма-Ате я встретился с последствиями принятого союзным правительством Н. И. Рыжкова постановления о повышении розничных цен на продовольственные продукты. На другой день буквально опустели полки магазинов, раскупили все, что было можно: вместе с крупой, мукой, сахаром и маслом, расхватали все консервы, соль и даже спички.

 

   В Казахском энергетическом институте на кафедре "Электроснабжение промпредприятий" я встретился со своей старой знакомой по аспирантуре МГИ Тамарой Асанбаевой. Она, будучи уже доцентом, написала отзыв на мое учебное пособие и помогла подобрать необходимые нам методические указания.

 

   Командировка немного отвлекла меня от думок о наших душанбинских событиях и, вместе с тем, позволила воочию увидеть, что межнациональные разборки затронули и другие регионы.

 

   У нас в Душанбе, как и по всей стране, стали появляться коммерческие предприятия, банки и различные фонды. Обозначился переход к рыночной экономике. Государственное управление начало ослабевать. В Москве шли митинги, заседания Верховного Совета, Съезды народных депутатов СССР и КПСС. Сторонники демократии клеймили коммунистов, Ельцин Б. Н. конфликтовал с Горбачевым М. С. И, хотя внешне в Таджикистане вторая половина 1990 года и первая 1991-го прошли вроде бы спокойно, но все чувствовали, что это спокойствие предгрозовое.

 

   В июне 1991 г. Б. Ельцин был избран президентом РСФСР, а 18 августа президент СССР М. Горбачев, находящийся в Крыму на отдыхе, был отстранен (или отстранился сам) от управления страной. С целью предупреждения дальнейшей дестабилизации политической и экономической ситуации, в стране образован Государственный комитет по чрезвычайному положению. В конце августа чрезвычайное положение было отменено, и члены ГКЧП арестованы. Руководство Россией и всем разваливающимся Союзом практически перешло к Б. Ельцину. Деятельность компартии по всей стране была приостановлена.

 

   У нас в институте партком как-то незаметно исчез. Последние партвзносы я заплатил в июне 1991 года. На этом мое пребывание в КПСС прекратилось.

 

   Августовские события в Москве послужили затравкой для наших противостояний, приведших в дальнейшем Таджикистан к гражданской войне.

 

   В сентябре 1991 года таджикские союзники победивших "демократов" Москвы организовали свой первый многолюдный митинг в Душанбе на площади Озоди (напротив Совмина республики, бывшая площадь Ленина). Собрали безграмотных дехкан из близлежащих поселков и кишлаков, одетых в халаты и тюбетейки. Митингом руководили лидеры Демпартии, ИПВТ и "Растохеза". Они потребовали приостановить деятельность все еще функционирующей в республике компартии и создать комиссию по расследованию её связей с гэкачепистами в Москве. Злобствующие молодчики из числа митингующих сбросили, стоящий на площади памятник Ленину. Зарубежные средства массовой информации назвали этот митинг "исламской революцией", а Российское телевидение - "митингом демократических сил Таджикистана". В эти дни в Душанбе приехали известные московские "демократы": мэр Санкт-Петербурга Собчак и академик Велихов, которые остались довольными своими таджикскими последователями. Уезжая, Собчак договорился с кем-то из руководства республики об отправке в Питер нескольких вагонов с луком - коммунистов свергать надо, но кто-то должен демократов и кормить.

 

   К этому времени Председатель Верховного Совета и первый секретарь ЦК КП Таджикистана К. Махкамов ушел в отставку. В памяти осталась трансляция по местному телевидению о заседании не то сессии ВС, не то съезда КПТ (точно не помню), на котором Махкамов, взяв под мышку свою папку с бумагами, со словами: "Лучше позже, чем никогда!", покинул свое место в президиуме. Как оказалось, покинул навсегда.

 

   9 сентября 1991 года Верховный Совет республики принял Декларацию о государственной независимости Республики Таджикистан. Были утверждены новые символы государства - герб и флаг.

 

   Жизнь нашей семьи в это тревожное время продолжалась по заведенному ритму. Я отметил свое 60-летие, преподавал, занимался наукой, подал две заявки на изобретения. В апреле мы всей семьей последний раз съездили отдохнуть к Нусрату Расулову в Такоб. 8 июня у нас появилась еще одна внучка, смугляночка Надя.

 

   К этому времени наш зять Слава купил машину "ИЖ-комби", которую держал на платной автостоянке в нашем микрорайоне. Мне с трудом, с помощью соседа, профессора Камилова, удалось получить место на строительство кооперативного гаража, прямо во дворе нашего дома. И когда гаражи были почти готовы, уважаемый мной Мирзо Камилович от сердечного приступа внезапно умер. Без него меня пытались из кооператива вытолкнуть, но впоследствии все обошлось.

 

   24 ноября 1991 г. состоялись выборы президента Республики Таджикистан. Кандидат гармско-памирской группы, кинорежиссер Давлат Худоназаров, поддерживаемый Москвой, набрал всего лишь 30 % голосов избирателей. С двухкратным перевесом победу одержал коммунистический лидер Таджикистана брежневских времен, ленинабадец Рахмон Набиев, который вскоре был вынужден пойти на уступки оппозиционерам.

 

   События исторического значения в этот период потрясли и всю нашу державу. Вопреки мартовскому референдуму, на котором большинство населения страны проголосовало за сохранение единого Советского Союза, Б. Ельцин (РСФСР), Л. Кравчук (УССР) и С. Шушкевич (БССР), келейно собравшись в Беловежской пуще, 8 декабря 1991 года объявили о прекращении существования СССР и подписали Соглашение о создании Содружества Независимых Государств (СНГ). Все стали суверенными, каждый начал выживать в одиночку.

 

   У нас в республике борьба кланов продолжалась. Спикером Верховного Совета ходжентцы сумели протолкнуть Сафарали Кенджаева, человека не очень искушенного в политике, но зато принципиального и не идущего на поводу у оппозиции. Под его руководством ВС принял ряд законов, не отвечающих требованиям Демпартии, ИПВТ и других представителей "демократических сил". Законодательными актами были ограничены свобода митингов и демонстраций, свобода печати. Депутаты проголосовали за отделение духовного управления Таджикистана от центра в Ташкенте. Прямо на заседании президиума ВС был арестован сторонник оппозиции мэр города Душанбе М. Икрамов.

 

   Но особенно не понравились оппозиции действия законных властей, когда в марте 1992 г. по телевидению было показано заседание президиума ВС, на котором Кенджаев обвинил в нечистоплотности и злоупотреблении служебным положением министра внутренних дел, памирца Навжуванова, отказавшегося в сентябре прошлого года выполнить устный приказ руководства республики о разгоне митингующих.

 

   На другой день после трансляции, 26 марта 1992 года, на площади Шохидон у президентского дворца (бывшем здании ЦК КПТ), собралась памирская молодежь, руководимая обществом "Лаъли Бадахшон". К ним присоединились исламская и демократическая партия, а также "растохезовцы". С криками "Истефо!" ("Отставка!"), митингующие потребовали освобождения Кенджаева с поста спикера парламента.

 

   Через несколько дней на площади появились палатки и точки питания, митинг перерос в круглосуточный. В перерывах между протестами и требованиями, по команде своих духовных наставников, митингующие, с обращением к Аллаху, тут же совершали и свой намаз.

 

   В один из этих дней я отправился на работу через улицу Путовского. Автобусы ходили только до Комсомольского озера, дальше пришлось добираться пешком. На подъеме к рынку я догнал пожилого дехканина, идущего на митинг. Мы разговорились. На вопрос: "Чего он ждет от сидения на площади?", - мой спутник ответил: " Бог знает. Может быть, будет лучше." У рынка мы разошлись: "демократ" направился на площадь Шохидон, я же свернул направо и по ул. Чапаева двинулся в свой институт.

 

   Страсти на площади начали разгораться. Появились проиранские и противоходжентские лозунги: " Нет потомкам кровавого Чингис-хана в руководстве Таджикистана!" Так ученые лидеры оппозиции натравливали южан на северян, имея в виду, что когда-то Ходжент входил во владения сына Чингиз-хана - Чагатая.

 

   В противовес митингующим на площади Шохидон, у Театра оперы и балета собрался другой краткосрочный митинг, на котором люди требовали от властей наведения порядка и стабилизации обстановки в республике.

 

   Из моего дневника:

 

   "13. 04. 92. Иногородних студентов ВУЗов, техникумов и ПТУ до 27. 04. распустили по домам. Все связано с митингом на площади у бывшего ЦК. Надо уменьшить количество молодежи в городе. Назначенная в начале на 11. 04., а затем на 12. 04., сессия ВС не состоялась. Депутаты не захотели работать под давлением митингующих".

 

   ХIII сессия ВС собралась только 20 апреля. Депутаты оставили Кенджаева на своем посту. Узнав об этом, митингующие взъярились. В ночь с 21 на 22 апреля здание парламента было окружено вооруженными отрядами оппозиции. Вместо Кенджаева спикером избрали памирца А. Искандарова. В состав Президиума ВС вошли казикалон А. Тураджон-зода и другие деятели оппозиции. Вся республика на экранах телевизоров увидела, как довольный казикалон, указывая на место бывшего спикера, заявил Искандарову: " Не садись в это гнусное коммунистическое кресло. Оно изгажено твоими предшественниками. Мы сделаем тебе другое кресло". При этом он, на манер своих московских единомышленников, поднял два пальца ("Мы победили!").

 

   Этот жест подействовал на кулябцев как красная тряпка на быка. Они не могли смириться с такой явной похвальбой главного руководителя "шохидонцев" и в ночь на 23 апреля прибыли в Душанбе и заняли площадь Озоди. На одной улице Рудаки (бывшем проспекте Ленина), в пятистах метрах друг от друга, забурлили два противостоящих митинга.

 

   Кулябцы, и среди них лидер партии "Ошкоро" Сангак Сафаров, поддерживали президента Набиева и законные структуры власти. Под их давлением на ХIV сессии ВС Кенджаева восстанавливают в должности спикера. В ответ оппозиция взяла в заложники депутатов парламента и членов правительства, захватила телевидение и блокировала все подъезды к городу. МВД и Госбезопасность объявили нейтралитет (и это тогда, когда в республике уже запахло грозой). Для охраны от вооруженных боевиков-исламистов, растерявшееся правительство выдало оружие "озодинцам". В свою очередь, на сторону оппозиции перешел генерал - начальник президентской гвардии, - сдав оппозиции около двухсот автоматов и четыре БТРа.

 

   Кенджаева вновь смещают. Президент, идя навстречу оппозиции, издает указ об образовании Национального собрания (Меджлиса) Республики Таджикистан.

 

   7 мая президент и оппозиция, понимая, что дальнейшее противостояние приведет к большой крови, подписали соглашение об одновременном роспуске и эвакуации людей с площадей Шохидон и Озоди. Утром "озодинцы" погрузились на машины и, забрав с собой оружие, отбыли в сторону Куляба. Уходили они с боями, прорываясь через кольцо противника на окраинах Душанбе и в Орджоникидзеабаде. Правительство фактически их предало.

 

   Как только кулябцы покинули город, разъяренная толпа "шохидонцев" ворвалась в здание Верховного Совета и Совмина и устроила там погром. Они не пощадили и резиденцию президента, которую он чудом успел покинуть. Появились человеческие жертвы.

 

   Из дневника:

 

   "7.05.92. Сейчас практически законная власть свергнута Президент номинален. Последние дни в городе шли перестрелки. Погибло 20-50 (?) человек. Только что около нас в кишлаке за насыпью железной дороги обстреливали один двор - искали скрывавшегося Кенджаева. Там жил его водитель. Площадь Озоди опустела, но в городе не спокойно. Формируется новое правительство. Назавтра объявлен траур по погибшим".

 

   В дневнике, о перестрелке недалеко от нашего дома, записано кратко. На самом деле она происходила на наших глазах и смотрелась довольно-таки драматично. Несколько человек, укрывшись за железнодорожной насыпью, из автоматов стреляли в сторону кишлака. Потом прогремело два взрыва - они бросили взрывпакеты. Боясь, что из-за насыпи последуют ответные очереди и пули полетят в нашу сторону, мы попрятались за гаражами, стоящими в нашем дворе. По дороге мимо нас несколько раз туда и обратно проехала "Волга", из которой торчал ствол охотничьего ружья. Как потом оказалось, это и был водитель Кенджаева, беспокоившийся о своей семье. Когда выстрелы закончились, обуреваемые любопытством, мы подошли к железнодорожному переезду, у которого все это происходило. Там стояла группа вооруженных памирских парней. Один из подошедших боевиков за ремень тащил автомат, приклад которого волочился по земле. Когда мы спросили у них, из-за чего стрельба, то в ответ услышали пересыпанное руганью: " Да вот, все правительство разбежалось! Ловим!"

 

   В тот раз никого боевики там не застали. Но спустя полгода, они все же свое черное дело осуществили. Ворвавшись во двор, и не застав там Кенджаевского водителя, они убили всю его семью, и вдобавок, застрелили соседа-татарина, поинтересовавшегося, что происходит за его забором.

 

   Неделю спустя на этом же переезде мне пришлось наблюдать картину, заставившую поразмышлять о многом. Несколько парней местной национальности, проживающих в наших домах и поддерживающих оппозицию, закрыли шлагбаум и установили у него дежурство. Видно было, что они кого-то ждут. На моих глазах со стороны "Масложиркомбината" к переезду подъехала крытая брезентом военная автомашина "Урал". В кузове стоял большой армейский ящик, на котором с автоматом в руках сидел молодой русский солдат. В кабине, кроме водителя, находился офицер российской армии в чине лейтенанта. Дежурившие парни шлагбаум не открыли. Лейтенант стал с ними о чем-то переговариваться. Минут через двадцать со стороны озера принесся "Жигуленок", из которого выскочило несколько вооруженных людей. Один из них, здоровенный детина с большущим ножом в руках, на таджикском языке прокричал: " Если тронутся - бей по балонам!" Вскоре подъехала грузовая машина, на которой прибыло подкрепление - еще с десяток боевиков. Главарь поговорил с лейтенантом, заглянул в кузов под тент и дал команду трогаться. Военная машина безо всякого сопротивления, сопровождаемая боевиками, двинулась в сторону Комсомольского озера.

 

   Я не мог понять, что же произошло на моих глазах. И только на другой день, придя на работу, все прояснилось. Один из доцентов нашей кафедры, с которым я был в нормальных отношениях, влез в политику. Он был членом "Растохеза" и принимал активное участие во всех городских разборках. Когда я рассказал ему о случае на нашем переезде, он заулыбался и объяснил, что это к ним в главный штаб оппозиции, находившийся в соборной мечети города рядом с "Путовским базаром" ( там же размещался и казиат), привезли 42 новеньких автомата. На каких условиях они были доставлены, он не сказал. Мне оставалось только догадываться: оружие "демисламской" оппозицией у военных было либо куплено, либо она получила его в качестве подарка по команде из Москвы - власть коммунистов в Таджикистане надо было свергнуть любыми средствами.

 

   Несмотря на подписанное соглашение, митингующие с площади Шохидон не разошлись. 10 мая они двинулись к зданию КНБ (бывший КГБ), где, по их мнению скрывался Набиев. Шли плотной широкой колонной, у некоторых были автоматы, среди людей двигался БТР с высунутыми из бойниц стволами. Недалеко от КНБ раздались выстрелы, началась перестрелка. Кто начал первым - неизвестно. Бой прекратился после того, как из ворот, рядом расположенного военного городка, показались танки и БМП. Начальник гарнизона полковник В. Заболотный, во исполнение решения офицерского собрания, не согласовав с Москвой, отдал приказ прикрыть подступы к зданию КНБ, дому, в котором проживали семьи кагебешников, и перекрыть улицу, ведущую к военному городку. В бой им было приказано не ввязываться.

 

   С появлением бронетехники перестрелка сразу прекратилась, подъехали машины "скорой помощи", начали вывозить убитых и раненых. В стычке погибло шесть человек и около двадцати было ранено.

 

   Толпа вернулась на площадь Шохидон, где митинг возобновился с новой силой. Теперь уже осуждались убийцы из КГБ и оккупанты из СНГ, вмешавшиеся во внутренние дела суверенного государства. Вечером по телевидению председатель демпартии Шодмон Юсуф в резкой манере заявил, что в случае дальнейшего вмешательства войск СНГ в дела республики, он оставляет за собой право обратиться за помощью к Афганистану, Ирану и Пакистану. Одновременно он предупредил, что из-за вмешательства военных "русскоязычное население в Таджикистане становится заложником". Пресс-конференцию "демократа" по ТВ показали три раза - "заложники" в панике начали спешно собирать чемоданы.

 

   Москва, зная, что в Таджикистане проживает около полумиллиона русскоязычных, на такой выпад лидера демпартии никак не прореагировала. "Правозащитница" Е. Боннер, талдыча о гарантиях в области прав человека, в это же время писала, что ввязываться в таджикские события "не российское дело". Пожила бы она в те дни в Душанбе!

 

   11 мая под давлением "шохидонцев" было создано "правительство национального примирения", в котором ключевые посты были отданы оппозиции. Получила она и половину мест в Меджлисе. Акбар Тураджон-зода обратился к митингующим со словами примирения. Он заявил, что все нужно делать по закону, а Набиева - чтобы не вызвать братоубийственной войны - оставить президентом до новых выборов. В результате, не имея серьезного влияния на ситуацию в республике, Рахмон Набиев сохранил свой пост.

 

   14 мая, после 45-дневного сидения и лежания на площади Шохидон, митингующие разошлись. Не разбирающиеся в политике простые дехкане, исполнившие роль массовки в грязной игре зарубежных и московских профессионалов, разъехались по своим кишлакам.

 

   В Душанбе стало поспокойнее, хотя по ночам в разных концах города слышались выстрелы. Заработал общественный транспорт. В понедельник, по пути на работу я сошел на площади Озоди. Она была еще не убрана: валялась обувь, клочки бумаги, обгоревшие головешки от костров. На асфальте я подобрал гильзу от автоматного патрона. К цоколю здания Совмина был приколот небольшой бумажный портрет кулябского муллы Хайдара с проткнутыми глазами. Этот мулла на митинге выступил против казикалона Тураджон-зоды и обвинил его в чуждом народу и исламу Таджикистана ваххабизму.

 

   Митинги закончились, но противостояние не прекратилось. Конфликты перекинулись в кишлаки и города Кулябской и Курган-Тюбинской областей.

 

НАЗАД                      ОГЛАВЛЕНИЕ                  ДАЛЬШЕ