Глава 31


ПРОЩАЙ,  ТАДЖИКИСТАН!

 

   Странное было время. Несмотря на то, что в республике шла гражданская война и в городе почти каждый день происходили перестрелки, мы с небольшими перерывами продолжали свою научно-педагогическую деятельность: читали лекции в полупустых аудиториях, проводили дипломные защиты, занимались наукой. Я в соавторстве с работниками "Таджикглавэнерго" подал две заявки на изобретения, касающиеся защиты высоковольтного оборудования подстанций от сейсмического воздействия. НИИГПЭ рассмотрела наши заявки и признала их патентноспособными, но патента мы так и не получили: нужно было выплатить пошлины, финансовые же взаиморасчеты между Россией и Таджикистаном в это время были усложнены. Патенты остались в ведении РФ.

 

   Отношения между местными студентами и русскоязычными преподавателями в целом были неплохие. Однако встречались случаи и недоброжелательства. Однажды со слезами на глазах ко мне подошла наша преподавательница Сенько Г. М. и попросила зайти к ней в группу на занятия: один из злобствующих студентов с угрозой потребовал, чтобы она выставила ему зачет. Мне пришлось отдельно поговорить с ним и попросить его извиниться перед Галиной Мартемьяновной. Ко мне студенты в большинстве своем относились уважительно, поэтому скандалист немного поерепенился, затем согласился, попросив меня не сообщать о происшедшем инциденте в ректорат.

 

   Был и другой случай, который тоже закончился благополучно. Как-то я сидел на кафедре за своим рабочим местом. Ко мне подошел одетый в камуфляжную форму, с автоматом в руках и пистолетом за поясом, наш пятикурсник из таджикской группы энергетиков и попросил принять у него зачет. Студент прямо заявил, что готовиться ему некогда, так как он служит в президентской охране. Я со смехом спросил, почему он не захватил с собой и гранатомет и заставил его записать полтора десятка основных вопросов по курсу, которые он обязательно должен знать. Дня через три студент-вояка с трудом ответил на них и получил отметку в зачетке. Когда он позже с горем-пополам защитил свой дипломный проект, мы с деканом порекомендовали ему никогда не работать по специальности электрика.

 

   Но не всегда все кончалось добром. Боевики не щадили свои научно- педагогические кадры. В эти трагические для республики годы были убиты: бывший проректор по науке Таджикского госуниверситета М. Назаршоев, ректор мединститута Ю. Исхаки и его заместитель по науке М. Гулямов, не пощадили даже своего бывшего президента Академии наук академика М. Асимова.

 

   Большинство преподавателей нашего института поддерживало конституционное правительство, но были среди них и сторонники оппозиции. Как я уже говорил, у нас на кафедре работал преподаватель, который участвовал во многих акциях, проводимых оппозицией. Выпускник МЭИ, кандидат технических наук, весьма образованный человек, с которым раньше было интересно общаться, ввязавшись в политику, на глазах озлобился, стал обвинять во всех бедах сначала коммунистов и ленинабадцев, затем узбеков, а потом и русских. Помню, как осенью 1992 года, он на бронетранспортере подкатил к нашему дому, посадил в него свою сестру, которая проживала в соседнем с нами подъезде, и всем своим кланом отбыл к себе на родину - в ГБАО. В то время памирцы, потерпев поражение, поспешно бежали к себе, увозя с собой все, что было можно: машины, холодильники, ковры, продукты.

 

   Гражданская война в республике привела к тому, что русский "исход", начавшийся в конце 80-х, осенью 1992 года превратился в паническое бегство. Люди за бесценок продавали квартиры; переплачивая большие деньги, доставали контейнеры и, откупаясь взятками, с трудом отправляли их. Везде творился беспредел - поборы, унижения, за все надо было платить: за справки, доверенности, свидетельства и т. д. Никто не компенсировал брошенное. Складывалось мнение, что власти неофициально препятствуют отъезду русскоязычных из страны.

 

   С трудом достав билеты, люди бросались в любые вагоны, которые по пути осматривались "таможенниками" вначале у себя, а затем на границе с Узбекистаном. И опять вымогательство, поборы, угрозы. Только за Термезом в пассажирских поездах становилось поспокойнее.

 

   Многие доставали грузовые вагоны, загружали туда свои легковые машины и скарб, устанавливали столы и раскладушки и целыми семьями отправлялись в многонедельное путешествие на свою этническую родину - матушку-Русь. Большинство ехало в неизвестное, никто их нигде не ждал.

 

   Наш Саша с семьей и тещей покинули Таджикистан еще в относительно спокойное время - 31 декабря 1991 года. Уехали они на Украину в г. Кировоград, где проживала тещина родня. Там они купили небольшой домишко, Саша устроился на работу в какую-то строительную организацию.

 

   В декабре 1991-го наш зять Слава перешел работать в только что отпочковавшийся от Выставки достижений народного хозяйства Таджикистана художественно-оформительский кооператив "Оформитель" (ХОКО), который вскоре стал заниматься миграционными и переселенческими вопросами. Кому-то из руководства ХОКО (скорее всего начальнику - А.В. Балашову) понравился небольшой провинциальный городок в Воронежской области - г. Борисоглебск, через который в то время проходил поезд Душанбе - Москва, что облегчало вопросы с перевозками. Да и свободной земли в Борисоглебске было достаточно. Договорившись с местной администрацией, хоковцы решили поселок вынужденных переселенцев строить там. С желающими выехать из Таджикистана организованным путем, ХОКО начал заключать договоры.

 

   В начале 92-го зять принес нам фотографии домов, которые собирались строить в Борисоглебске: небольшие двухэтажные коттеджи со встроенными гаражами. Совместно обсудив наши финансовые возможности и перспективу дальнейшего проживания в республике, мы решили заключить с ХОКО договор и перебраться в Борисоглебск. Часть первоначального взноса внесли и мы с Тамарой.

 

   С этого времени Слава, вместе со своим другом Леонидом Маханьковым, начали ездить в Борисоглебск в командировки, где они занимались организацией хоковской типографии. Переехавших в Борисоглебск переселенцев, первоначально размещали где могли: в общежитиях, в неработающей городской бане, на квартирах. После того, как в начале 1993 г. зятю в общежитии автодорожного техникума выделили две комнатки, он приехал в Душанбе за семьей. Мы срочно упаковали всю их и нашу мебель и вещи и отвезли на базу ХОКО, откуда все пожитки переселенцев в товарных вагонах отправлялись в Борисоглебск. В посольстве РФ оформили российское гражданство, и наши дети стали готовиться к отъезду. Тамара, надумав помочь им устроиться на новом месте, решила ехать с ними. Ей также пришлось получить российское гражданство и сняться с душанбинской прописки.

 

   С деньгами было трудно. Железнодорожные билеты оплатил ХОКО, у ребят на руках была небольшая сумма на первое время, а Тамаре из всех пенсионных денег, которые она откладывала на сберкнижку, сберкасса по разрешению райисполкома выдала всего лишь 20 тысяч рублей, да и то с записью в паспорте (на эти деньги в то время на базаре можно было купить два килограмма сливочного масла).

 

   16 февраля 1994 года поздно вечером я со слезами на глазах провожал своих детей, жену и особо любимых внучек. Простился я с ними при посадке в машину - ехать на вокзал было не просто и не безопасно. В проводах участвовали и родители Славы. Когда поезд, набирая скорость, проходил напротив нашего дома, я из освещенного окна квартиры, расположенной на четвертом этаже, помахал детям рукой. Как потом оказалось, они видели меня и попрощались в ответ. После того, как поезд растаял в темноте, на душе осталась пустота и щемящее чувство одиночества...

 

   В тот год душанбинский поезд на Москву проходил уже не через Борисоглебск, а через Тамбов. Там наших ребят встретили Маханьков с Сашей, который к этому времени, покинув Украину, тоже устроился на работу в ХОКО. Вместе с нашими ребятами из Душанбе в Борисоглебск ехала, находящаяся на сносях, дочь заместителя начальника ХОКО. Поэтому за всеми ими в Тамбов был послан автобус. Проехав около 180 км, наши ребята оказались на "земле обетованной" - в г. Борисоглебске. Как заблестели глазенки у наших маленьких внучек, когда они после долгого перерыва вновь увидели на столе белые булки и разные сладости, которыми их угощали наши душанбинцы - соседи по общежитию. Дочь Лена, побывав на местном рынке, долго восторгалась от обилия продуктов, имеющихся в продаже. За время наших последних лет жизни в Таджикистане, мы отвыкли от такого разнообразия.

 

   Наш зять еще в 1993 году, заодно со своей семьей, оформил статус вынужденного переселенца и на Тамару. Находясь в Борисоглебске и уже имея российское гражданство, моя жена там прописалась и переоформила пенсию. Я же в это время продолжал работать у себя в институте, где зарплату, хотя и с задержками, но выплачивали.

 

   В большинстве микрорайонов Дущанбе центральное отопление не действовало, население обогревалось электричеством или газом. Я у себя закрыл одну из комнат и, придя пешком с работы (общественный транспорт в основном ходил только по центральным улицам) и, приготовив ужин, по вечерам устраивался в зале у электрообогревателя перед телевизором. Спал в своей комнате под двумя одеялами и в вязаной шапочке на голове. Регулярно ходил проведать маму и семью брата, иногда свояков - родителей зятя.

 

   Нервотрепки, вызванные последними событиями, не прошли для меня даром. Все хуже и хуже стал видеть правый глаз. В поликлинике установили диагноз - катаракта. Надо было дождаться её "созревания" и ложиться на операцию. С этим недугом я был уже знаком - пятью годами раньше подобную операцию перенесла наша мама. Тогда она оказалась в трудной ситуации: один глаз у неё был удален в связи с подозрением на онкологию, а второй прекратил видеть из-за помутнения хрусталика. Она практически ослепла.

 

   К беде, связанной со зрением, добавилась и другая. Как-то брат Слава полез в погреб, устроенный под лоджией (они жили на первом этаже). Крышку люка не закрыл и маму не предупредил. Та на ощупь пошла зачем-то в лоджию и провалилась вниз в погреб, получив сотрясение мозга и перелом руки. Выходив после падения, мы уговорили её лечь на операцию катаракты. Тогда еще во 2-м корпусе республиканской больницы в Кара-боло работали врачи высшей квалификации. Маму оперировала профессор Вовси. Глаз стал видеть, спустя некоторое время мама в очках смотрела телевизор и с помощью лупы читала книги.

 

   20 мая 1994 года Тамара, получив полагающуюся за три месяца пенсию, вернулась в Душанбе. Ехала она поездом вместе с другими хоковцами, которые по различным делам были командированы в душанбинское подразделение, руководимое Рубцовым А. Л. Встретили мы Тамару вместе с моим другом Н. Земченко, и на его "Запорожце" привезли её с вокзала домой.

 

   Через месяц нам позвонил Слава и попросил отдать его машину хоковцу Аратову для перегона её в Борисоглебск. Из Душанбе выезжала колонна автомашин, принадлежавших ХОКО, вместе с ней своим ходом пошла и наша легковушка. Колонне предстояло проехать по территориям четырех республик, покрыть около 3000 километров. Конечно, чужие руки нашу машину в дороге особенно не берегли, её изрядно побили.

 

   Наш гараж опустел. Мы были довольны тем, что, несмотря на стоявший в городе беспредел, машина в нем сохранилась в целости до самой отправки в Борисоглебск. Большинство гаражей нашего ряда было взломано, машины разграблены, а некоторые угнаны. Развалили гаражи и вдоль Душанбинки. Их построили как раз перед трагическими событиями 1991-92 гг. Рощу, растущую перед гаражами, население соседнего кишлака вырубило на дрова. Озеленение этого участка проводилось лет десять назад, деревья были уже большие. В посадке их принимал участие и я. Мы частенько с детьми и внуками спасались от жары в тени этих деревьев, растущих по берегу нашего пруда или бурлящего канала с холодной горной водой. И вот теперь ряды пеньков, сушь и солнцепек.

 

   В этот нелегкий период наши внучки больше играли у нас на глазах рядом с мебельным магазином недалеко от нашего дома. Там еще в спокойные советские годы была сооружена детская площадка с небольшой сценкой и скамейками перед ней. Частенько, наша Надюшка с этой "эстрады" своим звонким голоском пела модную в ту пору песню: " Русские, русские, ну зачем вам нужна эта война..."

 

   За время местной гражданской войны вырубили деревья и в городском сквере "Победа", расположенном на восточных холмах над городом, а также в зеленых уголках южных микрорайонов. Как не вспомнить ленинградцев, которые во время блокады жгли свою мебель, но не трогали деревья на городских улицах и в парках...

 

   К этому времени мой правый глаз перестал видеть совсем, да и левый начал барахлить. Надо было решать вопрос с операцией. Хороших гпазников-хирургов осталось мало. Через Зинаиду Ивановну, работающую в мединституте, мы вышли на офтальмолога, профессора Ахророву, которая согласилась прооперировать меня в своем глазном отделении республиканской больницы. Когда мои студенты узнали, что необходима операция глаза, то многие из них предложили оказать мне посильную помощь. Одна из студенток, мать которой была заведующей глазным отделением клиники в г. Хороге, организовала доставку искусственных хрусталиков с Памира в Душанбе. Но использовать их не пришлось, так как профессор Ахророва искусственные хрусталики не особенно жаловала и предложила мне после операции носить линзы.

 

   26 июня 1994 г. глаз прооперировали. Сама операция была недолгой, но после неё нужно было сутки лежать не вставая, к чему я был непривычен. У нас в палате, кроме меня, лежало еще два деда местной национальности. Интересно было наблюдать за ними, когда они совершали намазы. Молились они, сидя на своих постелях, а так как их кровати располагались по отношению друг к другу под прямым углом, то в нарушение мусульманских канонов, бабаи били поклоны в разные стороны. Когда я заметил, что они молятся не в сторону Мекки, деды сослались на то, что правила шариата по отношению к больным допускают некоторые послабления.

 

   Один из дедов был из далекого Пянджского района. Он был беден, питался только весьма скудной больничной пищей, никто его не посещал. Я попросил Тамару приносить съестное и на него, за что мой подопечный был очень благодарен нам. Особенно ему нравился компот, который готовила моя жена. Каждый раз, утолив им жажду, вызванную неимоверной июньской жарой, он восклицал: "Ах, какая женщина! Ах, какой компот!"

 

   Раньше дед работал в своем кишлачном магазинчике. Он до копеек помнил все цены на продукты и другие товары, продаваемые у них ранее в госторговле. В разговорах частенько жаловался на то, до чего довели простой народ эти "деймократы": магазина не стало, цены на рынке поднялись так, что все сразу обнищали. Колхозы развалились, трактора стоят из-за отсутствия горючего, землю пахать нечем. "Хоть где-нибудь бы достать быков" - мечтал он. У него было шестеро еще не вставших на ноги детей.

 

   Об общем упадке, происшедшем после развала СССР и обретения республикой своей независимости, можно было судить даже по тем порядкам, которые установились в больнице. Многие квалифицированные врачи разъехались, нужные лекарства больные доставали сами, младшего медперсонала не хватало, больничное питание было символично. Помню как девочки-таджички, учащиеся медучилища, сзывая больных на закапывание глаз, кричали: "Каапить, каапить!"

 

   Через неделю после операции с глаза сняли повязку, он начал что-то видеть. Но все было расфокусировано, ходить было трудно. Спустя несколько дней Тамара забрала меня домой.

 

   Когда я пришел в отделение снять шов, моего подшефного деда уже не было. Уезжая, он продал свой чайник и еще что-то из вещей. Вырученных денег на дорогу домой не хватило, недостающее собирали соседи по палате.

 

   Простой народ, задуренный рвущимися повластвовать, остался в нищете, а новоявленная "элита", ограбившая тружеников, начала жировать.

 

   Лето заканчивалось. В глазной клинике, расположенной за кабельным заводом, я начал примерять линзу для своего оперированного глаза. Но из этого ничего не получилось - я так и не научился одевать и снимать её. Пришлось перейти на очки.

 

   Как трудно давались первые шаги с этими очками. Глаза видели по-разному, бифокальное зрение было нарушено, все расплывалось. Когда Тамара впервые вывела меня на улицу, то я даже с помощью палки еле мог передвигаться: каждая рытвинка казалась яминой, каждый камушек - глыбой. Пришлось стекло очков против оперированного глаза заклеить бумагой, оставив в ней небольшое отверстие. По мере привыкания, отверстие увеличивалось. Так, постепенно, в течение месяца, я довел свое зрение до такого состояния, что хотя и с палочкой, но уже мог самостоятельно передвигаться по улицам.

 

   Где-то в октябре месяце я впервые после операции пришел в институт и вскоре приступил к чтению лекций. Вначале было трудно: на улице больше пользовался здоровым глазом, а у доски -оперированным. Со временем все совместилось, зрение стало терпимым. При чтении, я просто немного передвигал очки на носу.

 

   Наша жизнь в Душанбе осложнилась до предела. Официальная власть призывала русскоязычных не уезжать из республики, но оставаться там смысла не было - русские практически оказались на положении людей второго сорта. Борьба за обладание более или менее оплачиваемых должностей и рабочих мест развернулась даже среди лиц местной национальности. Началось насаждение кулябцев.

 

   Трудно стало с продуктами питания. Буханка хлеба стоила 165 рублей, но завоевывалась она в очередях с драками. Однажды досталось и Тамаре - какой-то дурак двинул её локтем по голове. Как-то в очереди за хлебом мы повстречались с бывшим вице-президентом АН ТаджССР, доктором технических наук, профессором Соложенкиным П. М. Он скромно стоял в очереди со своим потертым портфельчиком в руках. Нам в институте иногда выдавали по 2-3 буханки на неделю. Мясо на рынке стоило 2000 руб./кг, масло сливочное - 11000 рублей за килограмм.

 

   Зарплату почти что не платили, задерживали и пенсии. Оставшиеся русские сидели на базарах и распродавали свои пожитки. Стала вязать воротнички и продавать ненужную мелочь и моя Тамара. Нас выручило то, что мы с преподавателем нашей кафедры, доцентом Садыковым Б. С., выполнили одну хоздоговорную работу, за которую получили несколько коробок с бутылками импортного растительного масла. Тамара продавала масло и на вырученные деньги покупала необходимые продукты.

 

   В конце января 1995 г. из Борисоглебска приехал Слава. Мы срочно упаковали все свои оставшиеся вещи и отправили их на базу ХОКО. Мне в посольстве РФ оформили российское гражданство, и мы с Тамарой стали готовить все необходимые документы для выезда из республики. Из-за отсутствия денег, заработную плату, причитающуюся еще с июня месяца 94-го года, мне в институте так и не выдали. Не выдали нам с Тамарой и вклады в сберкассе, где мы хранили свои пенсионные сбережения. Пришлось оставить доверенности моему брату Вацлаву, чтобы он получил наши деньги, когда они появятся.

 

   Найдя покупателя-таджика, за бесценок - 5,5 миллиона рублей - продали свою трехкомнатную квартиру. Продали вместе с кухонным гарнитуром, кондиционером и даже охранной сигнализацией, которую я когда-то соорудил сам. Одновременно и зять продал свою квартиру и гараж, расположенный в нашем дворе. Из полученных за нашу квартиру, денег 200 тысяч рублей я оставил маме. Тамаре, как участнику Ленинградской блокады, стоимость проезда от Душанбе до Борисоглебска была бесплатна, мне же билеты и на самолет и на поезд пришлось купить из суммы, полученной за квартиру. Оставшиеся деньги в рублях, мы на черном рынке обменяли на "баксы", что составило где-то около тысячи долларов.

 

   В дни перед отъездом я попрощался со своими близкими товарищами и коллегами по работе. На кафедре устроили небольшой символический "шведский стол" (шиковать то было не на что). На прощанье в мой адрес было сказано много приятных вещей. Особенно мне понравились слова, от души, произнесенные Б. Садыковым: "Ваш дух, уважаемый Марат Янович, после вашего отъезда еще долго будет витать в стенах нашей кафедры и института, а мы и ваши студенты долго будем помнить о Вас". Уходя с кафедры, я прошел сквозь строй наших студентов, стоящих вдоль стен и со словами благодарности, машущих мне на прощание рукой. В конце я повернулся и поклонился всем. Да, более чем двадцатилетняя работа в институте была не напрасной.

 

   Дома меня ждал, пришедший проститься мой старый друг и товарищ еще с техникумовских далеких лет Александр Иванович Деревенченко, пришли попрощаться наши старые друзья Земченко. Было много воспоминаний, расставались тепло и сердечно.

 

   Опасаясь грабежа, мы последнюю ночь провели не в своей квартире, а у мамы, в семье брата. Это был последний вечер моего общения с мамой. Хотелось поговорить о многом: об истории их знакомства с моим отцом, об их жизни и загадочном его исчезновении. Но мама старалась переводить разговор в современность, все время умоляя меня простить её за то, что не сумела сохранить меня здоровым в детстве. Мы сидели обнявшись, понимая, что этот наш разговор последний в жизни. Никогда я не ощущал её такой родной и близкой: сухонькой, с костлявыми плечиками под моими руками и еле бьющимся сердцем у моей груди.

 

   Утром мы все со слезами распрощались и сели в машину. Я знал, что маму больше не увижу никогда...

 

   В аэропорту таможенники заставили нас заполнить декларацию, на всякий случай, порылись в одном из узлов, и пропустили на посадку. На верхней площадке посадочного трапа я обвернулся и в последний раз окинул взором все то, что десятками раз обозревал, отправляясь из Душанбе в дальние рейсы. Это было последнее свидание с моей родной землей, на которой я вырос, выучился, внес свой посильный трудовой вклад, родил детей и внуков, приобрел друзей и похоронил своих родных и близких. И вот теперь, по воле бездарных и недальновидных "политиков", вынужден бросать все это, уезжая в неизвестное.

 

   Самолет круто пошел вверх, за Орджоникидзеабадом повернул влево и, набрав нужную высоту, взял курс на Москву. Сзади скрылась Гиссарская долина, впереди промелькнули пики Гиссарского, Зеравшанского и Туркестанского хребтов. Прощай моя маленькая родина, мой Таджикистан! Прощай, "Республикаи ман!", о которой когда-то пел прекрасный певец Таджикистана Ахмат Бобокулов, про которого, так же как и про воспетую им цветущую республику, постарались быстро забыть новые властители страны.

 

НАЗАД                      ОГЛАВЛЕНИЕ                    ДАЛЬШЕ