Глава 4


ВДАЛИ ОТ ВОЙНЫ

  

   Великую Отечественную войну мы встретили на паромной переправе. Ни радио, ни телефонов, кроме райцентра и ближних к нему колхозов, в селах еще не было. Новости передавались в глубинку через посыльных или же методом "узун кулока" -- длинного уха. Вечером, в сумерки, когда воздух становился прохладным и более звукопроницаемым, специальный глашатай из кишлака забирался на ближайшую возвышенность и начинал кричать в сторону соседнего селения. При этом конец фразы всегда заканчивался повышенным тоном с ударением на последнем слове. Это был знак-разделитель. Эстафету принимал другой "телефонист", который передавал сведения дальше. Через некоторое время вся долина знала о важных новостях.

 

   Был и другой способ передачи вестей. Если встречались двое, то выполнялся следующий ритуал. Поздоровавшись и расспросив о самочувствии, благополучии членов семьи (кроме жены -- это оскорбление) и близких, обязательно спросят: "Йул булсын" -- дословно "Доброго пути", а понимают как: "Куда едете?" И тут же: "Хабар бар ма?" -- "Новости есть?" Информатор подробно расскажет, откуда и куда он путь держит, а также обо всем, что увидел или услышал в последнее время. Без этого было нельзя.

 

   Вот так и мы узнали о начале войны - от проезжих. Война шла уже два дня. Внешне ничего не изменилось, только люди стали какими-то более замкнутыми и озабоченными, особенно те, у кого в семьях были мужчины призывного возраста.

 

   Месяца через два с начала войны прошел слух, что в окрестных горах появилась банда, которая угоняет скот и отбирает у пастухов продукты. На её поимку через нашу переправу проехал небольшой вооруженный отряд из милиционеров НКВД. Проводником у них был известный в округе и хорошо знавший местность, бывший командир добровольческого отряда по борьбе с басмачеством, кунграт по национальности, Ута - Кара. Как сейчас помню его: загорелый, на лбу большая шишка, на груди награда со времен басмачества - орден Бухарской республики - cеребрянная звезда с синим кругом и арабской надписью. На боку маузер в деревянной кобуре и красивая старинная плетка в руке. Через неделю отряд проехал назад. С собой везли несколько человек со связанными сзади руками. Это оказались дезертиры, скрывавшиеся в горах от призыва в армию.

 

   В связи с войной, наши замыслы об отъезде в Россию не сбылись. Жизнь начала усложняться и дорожать. Стали заметно меньше перегонять скота через переправу. Спустя некоторое время отчим покинул доручасток и перешел на работу завхозом райбольницы.

 

   В 1942 году наша семья прибавилась - родился мой младший брат Вацлав, названный в честь патрона Чехии Святого Вацлава.

 

   Я уже учился в четвертом классе. Весной, после сдачи экзаменов, которые начинались 20 мая, мы гурьбой отправлялись по садам. Знали места, где растут скороспелые сорта урюка и кок-султана. Перед майскими праздниками ходили в горы и приносили охапки тюльпанов, потом большинство из них просто выбрасывали.

 

   Купаться начинали с 23 февраля (Дня Красной Армии) и заканчивали поздней осенью. Любимым местом купания был мост на Катта-арыке, с которого мы прыгали и поворот, лежащий метрах в ста ниже. Играли в воде в пятнашки, прятались при этом в густых, свисающих с берегов в воду, кустах мяты. Ловили водяных ужей. Иногда делали длинные, по километру, заплывы. На повороте по вечерам купались русские женщины, и мы, спрятавшись в камышах на противоположном берегу, подглядывали за ними.

 

   Когда в жару босиком возвращались с купания, то бежали от тени до тени или до очередного арычка, протекающего по пути, в котором остужали свои, горящие огнем, подошвы. Песок на солнцепеке нагревался до 80 градусов. Такое пекло в течение всего лета позволяло в нашей и соседней Вахшской долинах выращивать ценный тонковолокнистый египетский хлопок.

 

   Летом и осенью лазали по бахчам за дынями и арбузами, по виноградникам и гранатникам. Не раз хозяева нас ловили и хлестали камчами (плетками).

 

   Запомнился случай, когда после заката солнца я залез к соседу-узбеку в сад за виноградом. Только забрался под виноградник - канаву с арочно расположенной над ней лозой, - как услышал окрик бабая (деда). Он заглядывал под каждый ряд и, постукивая по винограднику палкой, искал вора. Но внизу, под густой листвой, было уже темновато, и он меня, притаившегося в канаве, не видел. Выждав, когда хозяин ушел, я сорвал несколько самых больших и сладких гроздей, запихал их в майку и перелез через дувал наружу сада. Тут меня остановил, проходивший мимо, молодой местный парень. Много не говоря, он отобрал у меня весь виноград, слегка двинул ногой мне под зад и довольный, наслаждаясь моим виноградом, пошел своей дорогой. Вор украл у вора.

 

   Еще хуже обошлись с моим двоюродным братом Борисом. Когда он с ребятами залез в колхозный сад, то сторож из ружья влепил ему в зад заряд крупной соли. Все было бы ничего, но когда они, убегая, переплыли большой арык, соль растворилась и Борис от нестерпимой боли стал как собака ездить задом по песку. Потом в райбольнице у него долго выковыривали крупинки соли. С подобным случаем я встретился еще раз, когда уже учился на первом курсе техникума. Было голодно. В поисках пропитания мы в городе лазили по садам и огородам. И вот, в один из вечеров, нашему товарищу - Николаю Коху - при выстреле сторожем из ружья заряд соли попал кучно под колено. Парень остался хромым...

 

   Более благополучно в этих вылазках судьба обошлась с другим нашим товарищем. Большие бахчи находились в предгорье, километрах в трех от райцентра. При очередном нашем налёте в поисках созревших арбузов наш парень приподнял плеть, под которой жили красные шершни. Они его покусали так, что через полчаса лицо у него превратилось в ровную блестящую поверхность шара - всё слилось. Когда мы приволокли своего товарища в больницу, врачи еле выходили его. А нас предупредили: "Будьте с шершнями осторожнее. Если бы вы доставили своего друга позже, мы бы его спасти не смогли".

 

   Но нас это предупреждение не остановило. Дразнить шершней, гнёзда которых находились в старых глинобитных дувалах, было любимым нашим занятием. От кого-то мы услышали, что лежащих людей шершни не жалят (по аналогии "лежачих - не бьют"). Однажды, когда раздразненный рой набросился на меня и моего товарища, мы с ним улеглись в пыль на дороге, наблюдая за тем, что же предпримут шершни дальше. Они, обнаружив нас, тут же бросились в атаку. Отмахиваясь нашим оружием - веником из колючек, - и подняв пылевую завесу, мы вскочили на ноги и рванули в разные стороны. Отделались двумя-тремя укусами в разные части тела.

 

   У нас были и другие забавы. Посмотрев кинофильм "Тимур и его команда", наша ватага тут же начала подражать героям картины. На старых чинарах находили большие дупла, где можно было поместить полдюжины человек, и устраивали там "штабы". Натягивали шнурки с консервными банками для сигнализации, подвешивали убирающиеся верёвочные лестницы, вывешивали флаги. Но до помощи семьям фронтовиков, как это показано в фильме, мы не дошли.

 

   Как-то, лазая по деревьям, в дупле одной из чинар в гнезде майны (индийского скворца), мы нашли несколько сшитых вместе просроченных хлебных карточек. Кто-то их потерял, а птица подобрала и принесла в свое гнездо. Семья же на время осталась без хлеба.

 

   Как только началась война, большую часть районных автомашин мобилизовали на фронт. Оставили только те, без которых нельзя обойтись. Наши же райкомовские и райисполкомовские работники схитрили. Под видом ремонта, две почти новые легковые машины - М-1 (эмку) и ЗИС-101 - они спрятали в укромном гараже. Мы, мальчишки, узнав об этом, через окна проникали в гараж, садились в машины и всю войну "рулили" на одном месте. До сих пор помню запах краски, резины и бензина, исходивших от этих машин.

 

   С каждым военным месяцем жизнь становилась всё суровей. Начали ограничивать выдачу не только хлеба, но и других продуктов: круп, масла и сахара. Появились трудности с керосином.

 

   На фронтах отступали. Из района все больше и больше отправляли призывников. Мы с ребятами собирались у райвоенкомата и наблюдали, как их обучают выполнению простейших военных команд. Местная молодежь из кишлаков не понимала смысла команд, подаваемых на русском языке. Им переводили и показывали, но всё было бесполезно. Строем призывники ходить не умели совсем, при ходьбе строевым шагом руками двигали, будто играли на гармошке. Командиры бесились, срывали голоса. Мы же, мальчишки, до упаду хохотали, когда подавалась команда "налево" или "направо" и весь строй приходил в замешательство: кто поворачивался друг к другу лицом, а кто наоборот. А что творилось, когда звучало: "Правое (левое) плечо вперед!" Это был цирк.

 

   Возникали проблемы и с питанием. Призывники-мусульмане, опасаясь, что их накормят свининой, отказывались есть армейскую пищу, старались обходиться привезенной с собой. Но потом на фронте привыкали - "голод - не тётка".

 

   Родственники призываемых в армию табором располагались у призывного пункта, сутками ожидая отправки. Что начинало твориться, когда звучала команда: "По машинам!" Женщины, хором голося, висли на бортах машин, надолго задерживая отъезд. Военные и милиционеры с трудом отгоняли их. Колонна машин с людьми трогалась, за ней бегом устремлялась толпа. Висевшие родственники отрывались от бортов и падали под ноги бегущим. Всё исчезало в пыли...

 

   В 1943 году нам пришлось отправлять в армию и нашего Бориса, который перед этим вновь приехал к нам. Про деньги, которые он утащил у мамы из сундука в питомнике мы ему не напоминали. Общаясь с Борисом, я стал замечать за ним некоторые настораживающие поступки. В один из дней, мы шли с ним по поселку. У него не оказалось спичек прикурить папиросу. Он попросил меня подождать его, на моих глазах подошел к ближайшему дому, немного повозился у двери и, открыв их, вошел в дом. Через некоторое время вышел оттуда, прикрыв за собой дверь. Когда он подошел ко мне, папироса у него уже горела. Сначала я ничего не понял, подумав, что в этом доме живут его знакомые. Только потом до меня дошло, что Борис взломал замок и вошел в чужой дом. Это было началом его конца. Даже фронт его потом не исправил.

 

   В то время в районе деление на русских и жителей местной национальности (нацменов, как тогда говорили) замечалось только на бытовом уровне. Антагонизма или вражды между нами не было. Хотя и существовал закон, запрещающий межнациональную рознь - если, например, обзовешь нацмена "лашпек" или что-нибудь в подобном роде, то схлопочешь год или два тюрьмы - на самом деле до этого никогда не доходило. Жили мы между собой дружно. Дрались с узбечатами, стараясь при этом разбить им носы (мусульмане боялись вида крови), но никогда это не делалось с каким-либо предубеждением. Когда началась война, беда сплотила людей еще больше. Наши родители дружили с соседями узбеками. В трудные времена делились куском лепешки и чашкой супа или горсткой поджаренной пшеницы. Поддержка была взаимной. До сих пор с теплотой вспоминаю соседей Байхановых, которые и сейчас, перестроив дом, живут на прежнем месте

.

   Главным культурным центром в районе был кинотеатр: открытый - летом, работавший большую часть года, и зимний - в клубе. Удивляюсь, как четко действовала в то время система кинопроката, если в такую дыру, почти на границу с Афганистаном, свежие фильмы доставлялись своевременно и регулярно. По-видимому, действительно срабатывал лозунг того времени: "Важнейшим из искусств является кино".

 

Идеологическое воздействие перемежалось с нравственным и трудовым воспитанием, любовью к родине. Фильмы несли дух созидания, вызывали добрые мысли и чувства.

 

   Только появится какой-нибудь фильм, через два-три месяца мы уже сидим на заборе летнего кинотеатра или на деревьях, растущих за ним, и смотрим эту новую картину. За плату ходили редко - на билеты денег не было.

 

   О качестве лент говорить не приходилось: они часто рвались, были заезжены. Движок, вырабатывающий электроэнергию для кинотеатра, во время сеанса часто глох, но никто не уходил, терпеливо дожидаясь конца ремонта. Если отремонтировать движок не удавалось, в зал вносили ручное динамо. Крепили его к скамейке и за рукоятки, подобные педалям у велосипеда, по очереди крутили его. С горем-пополам, фильм досматривали.

 

   Смотрели все подряд: "Путевка в жизнь" и "Чапаев", "Праздник святого Йоргена" и "Трактористы", "Броненосец Потемкин" и "Волга-Волга", "Человек с ружьем" и "Весёлые ребята", "Ленин в Октябре" и "Цирк", "Свинарка и пастух", "Богатая невеста" и многие другие фильмы. После просмотра картин мы с ребятами долго пытались копировать героев сыгранных Петром Олейниковым, Борисом Андреевым, Игорем Ильинским, Михаилом Жаровым

.

   А песни из кинофильмов! Не успеет появиться на экранах новая картина, как вся страна, и мы в том числе, уже распевали:

 

   "И тот, кто с песней по жизни шагает,

   тот никогда и нигде не пропадет..."

 

   Но вот в песне из к/ф "Истребители" я вместо слов: "Любимый город в синей дымке тает...", видно не расслышав Бернеса, пел свое: "Любимый город, синий дым Китая,,," И даже не задумывался, причем тут Китай.

 

   Песни Дунаевского и братьев Покрасс знали все. Поем мы их до сих пор. Интересно, что будут петь наши внуки, когда им будет столько лет, сколько сейчас нам?

 

   С началом войны появились "Боевые киносборники", с жадностью люди смотрели хроникальные "Киножурналы", а песня "Три танкиста" из к/ф "Трактористы" в исполнении Н. Крючкова стала, как бы сейчас сказали, хитовой.

 

   Да, это действительно была эпоха кино.

 

   Еще одним культурным очагом у нас была машинотракторная станция. Она находилась на окраине райцентра. Работники МТС жили в новых, европейского типа домах. Работали в хорошо оборудованных мастерских, у них был свой клуб с небольшой библиотекой и красным уголком. Политотдел МТС, кроме проведения политики партии, занимался и вопросами культуры на селе. Поэтому у них в поселке часто проводились различные массовые мероприятия, всегда было весело. По вечерам МТСовские девчата пели песни, в том числе и "Прокати нас Петруша на тракторе". Работали в МТС в основном, как теперь принято говорить, "русскоязычные". Из местного населения были единицы - их обучали специальностям трактористов, шоферов и ремонтников. Через 30 лет всё стало наоборот: в колхозах почти все механизаторы местные.

 

   В начале войны взрослых опытных специалистов в МТС осталось мало - несколько человек по "броне", да немного освобожденных от воинской обязанности по болезни. За руль сели молодые ребята допризывного возраста. Потом начали возвращаться раненые фронтовики. Некоторые из ребят, проживающие в МТС, которые были года на два старше меня, по окончании семилетки остались там работать. Один из них погиб - заводил трактор ЧТЗ ломиком за маховик, встал напротив, и когда двигатель завелся, не успел выхватить этот злополучный ломик. Удар пришелся по голове.

 

   Другой товарищ - Володя, ставший шофером в МТС, перед моим отъездом в техникум учил меня водить автомашину. К этому времени я проштудировал популярную книжонку по устройству и вождению автомобиля. Мы уезжали под горы, где была ровная как стол, покрытая мелкой травкой, многокилометровая площадка (позже там сделали аэродром). Захочешь свалиться - некуда. Единственное, чего мы боялись, это чтобы нас во время поездок не увидел кто-нибудь из работников МТС. Хорошо водить машину я не научился - не успел, - но азы вождения усвоил.

 

   Позже, приезжая на каникулы, я катался на мотоцикле моего хорошего товарища Бободжана - сына начальника райфинотдела. Запомнился один эпизод. Я ехал на мотоцикле, а в пыли на дороге отдыхало несколько верблюдов. Когда подъехал к ним, они перепугались и вскочили, подняв облако пыли. Как я проскочил между ними и их ногами - Богу известно.

 

   Катались мы и на велосипедах. Но это была мука: полчаса езды - полдня ремонта. Камер не было, мы их латали, склеивали из кусочков. При нашей жаре резиновый клей не держал, немного проехав, колеса спускали. Ремонт начинался заново.

 

   В районе был базар, на котором возвышались пирамиды из дынь и арбузов, продавали зерно, рис, маш, фрукты и скот. Много было баранов гиссарской породы с большими курдюками, весившими до десяти килограмм и более.

 

   Смешно было смотреть, как барыги-перекупщики выторговывали за бесценок живность у приехавших на базар, неискушенных в этих делах дехкан. Барыга хватал продавца, называл мизерную цену и с силой начинал трясти его руку. В это время обступившие их другие перекупщики по очереди хаяли здорового и упитанного продаваемого барана. Покупатель, все время громко повторяя цену, понемногу начинал повышать её. Это продолжалось бесконечно, руку жертвы уже не трясли, а выдергивали. Не выдержав такого напора, крестьянин отдавал своего барана, получив за него в лучшем случае половину рыночной цены. Он и узнать то эту цену не успел - перекупщики перехватывали бедняг еще на подходах к рынку.

 

   Из дынь раньше всех на базаре появлялись небольшие, но сладкие, с розовым "мясом" дыньки "кандаляк". За ними поспевали остальные. Какие были сорта! Зимой продавались, подвешенные в плетенки из сухой куги, зимние дыни - с зеленой и сморщенной кожурой, ароматные и медовые на вкус. Потом большинство хороших сортов выродилось. Сейчас мы сажаем американскую дыньку "кандалуп". Это все тот же среднеазиатский "кандаляк", но хуже по вкусу. Канд (сахар, сладость - по-узбекски) в нем почти отсутствует.

 

   В базарные дни по пятницам, когда народу было много, мы с мальчишками не терялись. Подойдя к куче арбузов или дынь и выбрав момент, когда продавец торгуется с покупателем, мы ногами откатывали несколько штук своим подельникам. Те уносили добычу за пределы базара и дожидались нас. Потом устраивали "Лукулловы пиры", наедались "от пуза".

 

   На базаре за небольшую плату оказывались некоторые услуги. Интересно было наблюдать за точильщиками. Точила у них были своеобразные, низкие, работали за ними сидя на земле. С одной стороны усаживался клиент и ногами упирался в станок. Наматывал шерстяной ремень на деревянную ось станка, с насаженным на нее точильным камнем, и начинал руками взад-вперед дергать концы ремня. Наждак вращался туда-сюда. Хозяин, сидя с другой стороны станка, затачивал инструмент: ножи, ураки (серпы), кетьмени, лопаты и другую всякую всячину.

 

   Рядом на коврике сидел усто (мастер) по ремонту разбитой фарфоровой посуды: чайников, пиал и кос (больших глубоких чашек). Обхватив чайник подошвами ног как тисками, он сверлом с лучковым приводом сверлил в нем дырочки, вставлял туда проволочные скрепки и замазывал неплотности особой водонепроницаемой замазкой. На отбитые носики надевались насадки из жести от консервных банок. Из нескольких черепков собирался цельный чайник или пиала. Фарфоровые чайники, особенно во время войны, были большим дефицитом и считались предметом роскоши.

 

   Где-нибудь в сторонке, обычно у арыка, священнодействовал сартарош-головобрей. Клиент садился на корточки и руками натягивал перед собой платок, завязанный на шее. В него сбрасывали сбритые волосы. Теплой водой усто смачивал волосы на голове клиента, затем долго и тщательно разминал кожу головы - делал местную анестезию. Без этого бритье, таким инструментом как у мастера, превратилось бы в пытку. Подготовив клиента, начинался сам процесс бритья. Самодельной, откованной кузнецом и отточенной на оселке бритвой, мастер, движениями, напоминающими заточку карандаша перочинным ножом, начинал снимать волос. Если клиент не выдерживал, то вновь начиналось массирование головы. После бритья клиент часто истекал кровью. Ему подавали чайник-кумган с водой, он умывался, после чего порезы смазывались квасцами и заклеивались ваткой. Волосы на голове у детей стригли ножницами ступеньками. Мы называли эту стрижку "под барана".

 

   В районе была и государственная парикмахерская, в которой парикмахер-осетин использовал более современные бритвенные приборы. Но брил он своеобразно. Чтобы чище выбрить щеку засовывал палец в рот клиента и изнутри натягивал кожу на лице. Не каждый соглашался с таким приемом бритья.

 

   Отец Бободжана иногда давал нам возможность подзаработать на "карманные расходы". Он просил подотчетного ему председателя базарного комитета разрешить нам собирать с продавцов взносы за место торговли на базаре. Часть собранных денег мы оставляли себе.

 

   Рядом с базаром в сухое время года мы с ребятами играли в "ашички" (альчики) - кости из коленок баранов. Мы их покупали или обменивали на что-либо. Чтобы кости становились на одну определенную сторону, заливали их свинцом. Такая бита - "сока" - особенно ценилась. В этой игре были свои чемпионы.

 

   По старым мусульманским праздникам: дню нового года - "навруза" или "курбана" и "рамазана", местные ребята играли в куриные яйца - чье вареное яйцо окажется крепче. Вокруг играющих собиралась толпа болельщиков. Применялись и подделки - содержимое яйца выдувалось, а вовнутрь заливалась известь или гипс. Если шулера ловили, то как следует поколачивали. Играли в яйца и мы.

 

   У взрослых местных мужчин была своя национальная конная игра - "улак", "купкари" или "бузкаши" (козлодрание). В довоенные и послевоенные годы в неё играли по праздникам, чаще осенью после уборки урожая. Выбирали ровное поле, разбивались на две команды (район на район, колхоз на колхоз), бросали зарезанного козла... и начиналось. Надо было схватить козла с земли, проскакать с ним круг и бросить его в отведенное место. Противник всячески старался отнять козла, вырывая его у обладателя и награждая всадника и его лошадь ударами плеток.

 

   Игроки зверели, иногда затаптывали насмерть упавшего с лошади. Большими мастерами в этой игре считались локайцы с их знаменитой породой лошадей. Победители получали ценные призы: бычков, баранов, а позже - ковры, велосипеды и мотоциклы. Мясо разодранного козла по кусочку раздавалось, преимущественно беременным женщинам. Существовало поверье, что от этого мяса они легче разродятся.

 

   Опасно было наблюдать за этой игрой. Хорошо помню, как однажды мы были вынуждены спасаться под телегами от несущейся в сторону зрителей неуправляемой дикой лавы из обезумевших лошадей и всадников.

 

   Происходящее в мире мы узнавали из газет или по радио. Запомнилась республиканская газета "Коммунист Таджикистана". В конце войны она превратилась в небольшой листок из грубой оберточной бумаги, в которой печатались только вести с фронтов и постановления властей. Потом эти листки мы в школе использовали в качестве писчего материала.

 

   Районный радиоузел располагался в центре поселка у "Водхоза". На возвышении среди старых развалин стояли две деревянные антенные радиомачты на растяжках. Сам радиоузел был в соседнем с мачтами дворе. Там же жил с семьей и радист, отец нашей одноклассницы - худой и высокий мужчина, по болезни освобожденный от призыва в армию. Репродуктор в районной чайхане был всегда включен и все, кто заходил в неё побаловаться чайком, обязательно слушали новости.

 

   Когда мы от райбольницы получили более благоустроенную квартиру с деревянными полами и своим колодцем во дворе, то над моей кроватью появилась черная тарелка репродуктора "Рекорд". До сих пор события Великой Отечественной войны ассоциируются у меня с этим репродуктором. Сейчас, проживая в Воронежской области и глядя на её карту, вижу города, названия которых я впервые услышал по радио. Диктор Левитан тихим голосом объявлял: "Наши войска оставили Кантемировку, Ольховатку, Богучары, Россошь". Когда началось наше наступление после победы под Сталинградом, и эти города освобождались, голос Левитана был бодрым и раскатистым.

 

   Думал ли я, что когда-то окажусь около этих, в то время неведомых нам, городов. Мог ли представить, когда мальчишкой смотрел к/ф "Чапаев", что мне придется побывать на могиле его сына - летчика Аркадия Чапаева, похороненного в г. Борисоглебске.

 

   Война, конечно, коснулась всех. Но, все-таки, надо признать, что чем дальше от фронта, тем легче она переносилась. Особенно в теплой Средней Азии. Мы у себя в районе питались фруктами, овощами и бахчевыми. Выручала тыква, маш и кукуруза. Занимались охотой и рыбалкой. Большую часть года дети ходили в одних трусах, что упрощало вопрос с одеждой.

 

   Не хватало, в основном, хлеба. Помню, как мы на колхозных полях после уборки подбирали колоски пшеницы или ячменя, что официально запрещалось - всё до зернышка принадлежало колхозу. Если колхозники нас не замечали, набрав и нашелушив пару килограмм зерна, мы бежали на мельницу смолоть его. Какие были вкусные лепешки, испеченные мамой из свежей муки! Иногда - когда были сильно голодными - просто жарили зерна и жевали их. Жарили и варили кукурузу. Тогда об американском "поп-корне" мы и не знали. Местное население прекрасно умело жарить кукурузу - зерна раскрывались в виде беленьких вкусных розеточек.

 

   Уроки делали при керосиновых лампах без стекол. Сейчас, если выключат электрический свет, мы становимся неработоспособными. А тогда, при коптилке мама шила на фронт телогрейки и рукавицы, отчим что-то считал и писал, а я выполнял школьные задания. Жизнь не останавливалась. Местное население в кишлаках, когда не было керосина, пользовалось "чироками" - масляными светильниками.

 

   Отапливались в лучшем случае дровами - сухими чинаровыми и тутовыми ветками, чаще использовали гузапаю (стебли хлопчатника). В сухое время года раза два в неделю ходили на речку, где паслись коровы, собирать кизяки. В ходу была и верблюжья колючка.

 

   Дома держали баранов и свиней. Моей обязанностью было приносить им траву и листья тутовника, от которых бараны хорошо поправлялись.

 

   Большим подспорьем был огород, ухаживать за которым мы все помогали Яну Богуславичу. С этим огородом произошла история, о которой стоит рассказать.

 

   Огород находился на территории больницы. Когда переполнился больничный уличный туалет, отчим взял и пустил в его выгребную яму воду, а сток направил на полив огорода. Это было сделано вечером. Когда на другой день припекло солнце, по всей больнице был такой запах, что все ходячие больные постарались уйти подальше. "Благоухание" продолжалось дня три, главврач сделал Яну Богуславичу выговор. Но зато какой был потом урожай на этом огороде. Кормились с него и больные.

 

   Делали мы и свое питье. Ян Богуславич покупал большие корзины винограда, давил его и получал прекрасное сухое вино. Кто-то донес на него и в одно осеннее утро пришли два сотрудника милиции с требованием показать аппарат. Они думали, что мы гоним самогон. Отчим протянул им две руки: "Вот мой аппарат". Когда все выяснилось, они вместе с отчимом распили оставшееся в бутыли вино и мирно разошлись. На этом дело закончилось.

 

   С курением я столкнулся первый раз, когда мне было лет десять. Мы с ребятами пошли смотреть кино с деревьев, стоящих за летним кинотеатром. Кто-то из старших дал мне маленькую, тоненькую папироску. Тогда еще были такие - "Боксер" или "Ракета". Я несколько раз затянулся и закашлялся. На дерево влезть не смог - голова кружилась, меня тошнило. С тех пор до техникума я к куреву не притрагивался.

 

   Однажды испытал на себе и действие "насвоя" - азиатского табака растертого в порошок, который кладут под язык. Сидели мы в саду на траве, я взял у ребят щепотку этого зелья, скатал шарик и положил себе в рот под язык. Через некоторое время попытался встать, но меня повело в сторону. С непрывычки, отравление организма произошло в считанные минуты. Я долго плевался и полоскал рот водой. Отвращение осталось на всю жизнь.

 

   В 1988 году меня пригласили в Кабадиан на празднование пятидесятилетия школы. Собрались в основном все местные выпускники. Из русских я оказался один. Моих учителей в районе уже никого не было. Варвара Александровна лет за пять до этого уехала жить к родственникам в Россию. Школа в районе была уже новая - многоэтажная десятилетка. Я сходил и в нашу старенькую одноэтажку, где расположились курсы ДОСАФ. Подошел к ней, и сердце защемило. Здание было на замке, попасть вовнутрь не удалось. Я дотронулся до двери, через которые мы когда-то сновали взад и вперед, заглянул в окна, зашел во двор и меня охватило волнение. Вспомнились мельчайшие детали школьной жизни, лица моих товарищей и учителей, их голоса. Где-то они сейчас?

 

   Подошел к наружнему заднему углу здания, за которым на переменах мы устраивали заседания своего "клуба". На побеленной стене делали рисунки, писали стихи, записывали "мудрые мысли". Завхоз школы время от времени стену забеливал, но через некоторое время наша настенная газета (в полном смысле этого слова) появлялась вновь. За угловым окном был физкабинет. Как особо пахли лаком и красками приборы и макеты по электротехнике! На всю жизнь запомнился запах глобуса и карт, на которых мы любили отыскивать географические объекты с мудреными и романтическими названиями. А вот в этом небольшом зале на входе в школу устраивались новогодние праздники. Под руководством завуча Евгения Александровича кружковцы собирали и запускали действующую модель паровоза, бегающего по рельсам вокруг елки. Под потолком кружили, подвешенные на противовесах, самолетики.

 

   Часто задаю себе вопрос: как мог добиться всего этого учительский коллектив в то время? В такой глухомани, удаленной от культурных центров на сотни и тысячи километров. Я, позже, подобного не встречал в школах больших городов и в более цивилизованное время.

 

   Во дворе школы у нас были спортивные снаряды: турники, кольца и канат, подвешенные на п-образной деревянной конструкции.

 

   Когда началась война, в школе усилили военную подготовку. Во дворе за школьным туалетом мы рыли зигзагообразные окопы, строем ходили с деревянными винтовками на плече, исполняя волнующую песню-гимн Отечественной войны "Идет война народная...", бросали учебные гранаты, изучали знаменитую винтовку образца 1891/30 годов, с которой наша страна встретила войну. Когда разбирали затвор, силёнок не хватало. Пружину сжимали, упирая затвор в табуретку. Сколько мук мы натерпелись от противогазов того времени. В 6-м классе начались тактические занятия с выходом на местность. Учились окапываться, в крепости устраивали стрельбы из малокалиберной винтовки. Стрелял я хорошо, за что получил значок ЮВС - Юный Ворошиловский стрелок, названный в честь маршала Клима Ворошилова.

 

   Вел военную подготовку в школе демобилизованный по ранению лейтенант Петр Афанасьевич, который был лет на 7-8 старше нас, и которого мы уважали и слушались. Как сейчас помню его наставление: "Когда ведёте наблюдение с холма, никогда не делайте этого с самой вершины - вас там быстрее заметят".

 

   Военная подготовка в школе в какой-то мере связала меня с охотой, которой я начал заниматься в двенадцать лет. Охотничьих приключений было много. Расскажу о них отдельно.

 

НАЗАД                         ОГЛАВЛЕНИЕ                     ДАЛЬШЕ