Глава 5


ОХОТНИЧЬИ БУДНИ

  

   До того как в нашей семье появилось ружье, я увлекался рыбалкой. В тяжелые годы войны пойманная рыба была весомой и высококалорийной составляющей нашего скудного семейного рациона.

 

   В летние каникулы, с утра, мы, мальчишки, уходили на речку или на заросшие озера и целые дни проводили там. По берегам реки со стороны поселка были тугаи - пойменные заросли из джиды, туранги, тамарикса, ивы и камыша. Деревья и кустарники местами затянуты мягкими лианами. Противоположный западный берег был высокий, с кручами. Когда мы пытались переплыть реку и подплывали к этим, нависшим над водой обрывам, становилось страшно: под тобой темная глубина, над головой высоко вверх вздымаются лёссовые кручи, в которых гнездились дикие голуби, стрижи, щуры и сизоворонки. Вылезти было некуда. Снесенные течением, мы возвращались на свой пологий берег. Порой, плавали по реке на плотиках, связанных из сухих толстых, но легких стеблей камола (ферулы), который произрастал в горах в верховьях реки. Смытые дождями стволики сносились во время паводков по реке вниз и выбрасывались на отмели. Вода в реке во время весенних ливней и летнего таяния снегов в горах, из-за большого содержания в ней лёсса и песка, была цвета светлой охры. Прежде чем напиться, её надо было обязательно отстоять.

 

   Из рыбачьего снаряжения, кроме крючков, у нас ничего не было. Все приходилось делать самим. На удилища шел толстый и длинный, похожий на бамбук, камыш. Лески скручивали из ниток, а поводки - из конского волоса: стригли хвосты у лошадей. О спиннинге или блесне мы даже и не слышали. Поплавками служили камышинки. Из других снастей пользовались только вентилями. Мы называли их: вентеря. Ими хорошо было ловить рыбу в водосбросных арыках. Поставишь в арыке вентерь, горловиной вниз по течению, раскрепишь крылья в берега, а потом снизу палками начинаешь гнать рыбу. Она любит идти против течения и попадает в снасть.

 

   Много было рыбы в заросших камышом и тростником-рогозом озерах. Прежде чем в них ловить рыбу, надо было заранее приготовить место. Для этого, выбрав глубину до пояса, мы ураком (серпом) выкашивали в камыше небольшое окно. Получалось свободное от растительности зеркало воды. Рядом забивали несколько рогулек, на которых из камыша делали настил для сидения. На другой день мы закидывали удочки в подготовленное окно и ловили толстых, жирных сазанов. Сидя на сооруженных помостах, наблюдали, как сазаны высовывали свои рты и, причмокивая, слизывали с камышинок личинки различных водяных насекомых, а подчас, выпрыгнув из воды, пытались схватить сидящую над водой стрекозу.

 

   В камышах озер верещали камышевки, водилось много змей. Когда наступал брачный период, на полегших стеблях можно было увидеть множество водяных ужей, сплетенных в клубки. Однажды, рыбача с помоста, я почувствовал, что моей ноги касается что-то холодное и мокрое. Взглянув, тут же вскочил, чуть не упав с настила: змея, вцепившись зубами в пойманного мною сазана, пыталась вместе с другой насаженной на кукан рыбой, вытащить его из воды на настил. Я поднял весь кукан, змея неохотно отцепилась и шлепнулась в воду. Жуки-плавунцы выедали в воде жабры у пойманной рыбы. Из-за этих жуков опасно было опускать босые ноги в воду. Тут же подплывут и больно начнут щипать пальцы ног.

 

   Сколько было в этих озерах разной мелкой живности и растений. Среди стрелолистника и аира летали разноцветные стрекозы, на тропинках в камышах можно было наткнуться на упругую ловчую сеть из паутины, с рядом сидящим большим черно-желтым пауком. В воде плавали личинки комаров, в том числе малярийных (анофелес). Когда запустили в водоемы рыбку гамбузию, которая питается этими личинками, малярия резко пошла на убыль. Но нам, рыбакам, гамбузия причиняла много беспокойства. Она беспрерывно склевывала наживку. Тогда у нас при обращении к младшим в ходу было выражение: "Ну, ты, гамбузия пузатая!". Эта рыбка величиной была не больше мизинца, но с вечно набитым большим животом. На поверхности медленно протекающей воды скользили водомерки - мы их называли " конькобежцы", кружились жучки-вертячки. По вечерам лягушки устраивали громкие концерты. В кустах солодки прыгали и летали кузнечики и кобылки всех цветов. Их мы использовали в качестве наживки.

 

   По берегам озер и рек водились и другие представители мира насекомых. Интересно было наблюдать за жуками-скарабеями, которые в большом количестве обитали в местах отдыха коров. Найдя подсохший навоз, жук своей зазубренной лопатой, шириной во всю голову, отделял кусок необходимой величины и начинал скатывать из него шар, размером с пинг- понговый мячик. Затем, приняв наклонное положение и опустив голову к земле, он задними лапами (у писателя Пелевина почему-то передними) начинал толкать этот шар и катить в нужном направлении. Как он находил это направление остается загадкой. Ведь он двигается задом, точнее, брюшком вперед и довольно- таки быстро. При длительной транспортировке шар принимал правильную форму, становился гладким и твердым. Иногда мы отбирали у жуков эти шары - как они начинали метаться в поисках исчезнувшего припаса.

 

   На сухом песке виднелись воронки муравьиных львов. Мы ловили муравьишку и бросали его в вороночку. Тут же из глубины её поднимались фонтанчики песка и сбивали муравья на дно, появлялся хоботок с клешнями на конце, который затягивал добычу в песок.

 

   Ходить босиком в тугаях было небезопасно. Жесткая острая осока и колючки джиды могли порезать и проколоть подошвы ног. Особую опасность представляли острые пенечки, скошенных на топку, стеблей солодки. Они были незаметны в траве. С обувкой было трудно. Для рыбалки, чтобы защитить ноги, я сделал себе " босоножки", у которых деревянные подошвы в месте сгиба имели шарниры из толстого сыромятного ремня от старой конской упряжи.

 

   Рыба, пойманная в озерах, ни в какое сравнение не шла с речной. Озерный сазан был темного цвета, вялый, мясо его дряблое и пахнущее тиной. То ли дело - речной: поклев резкий, когда его выуживаешь, леска с визгом режет воду. Цвет у речного сазана золотистый. Речная рыба дольше сохраняется, вкусная и в ухе и жареная. А какие речные усачи и сомы! Ловили таких усачей - долгожителей, у которых шкура настолько толстая и жесткая, что её, даже вареную, трудно было прокусить.

 

   Ходили мы с ребятами на рыбалку и с ночевкой. Соберемся несколько человек, нароем червей, возьмем котелок для ухи, соль, спички и айда. Если по пути была мельница, то вопрос с червями решался просто: лезли под мельницу к водяному колесу (мельницы в Средней Азии с вертикальным валом), куда просыпалась мука, и там, в перегное, набирали червей как макароны, горстями.

 

   Выбрав подходящее место для рыбалки, быстренько ловили мелкую рыбешку на уху, собирали дрова, разводили костер и готовили ужин. Закинув несколько удочек на ночь, располагались у костра спать. Заворачивались, кто во что горазд: кто в телогрейку, кто в старое одеяло. Устанавливали дежурство: надо было поддерживать костер. Бывало и так: почувствуешь прохладу, проснешься, а костер потух, - дежурный задает храпака. Это было опасно тем, что, как только наступала ночь, недалеко в камышах начиналась шакалья какофония. Сначала заноет- зарыдает один, подхватит другой, и вот вся стая в разнобой начинает завывать, напоминая плачь десятка младенцев. Становится жутко, уже не до сна. И так продолжается почти до рассвета. Когда горит костер, есть надежда, что шакалы близко не подойдут: свет и дым их отгоняет. Да и комары кусают меньше. Утром, проверив удочки и собрав улов, мы не выспавшиеся, но довольные, возвращались домой.

 

   Когда стали постарше, класса с шестого, начали заниматься запрещенными способами ловли рыбы - глушить её взрывами. Где мы научились этому, уже не помню. Тогда никто из нас и не подозревал, что мы становимся участниками наступающей экологической беды. Именно взрывы и попадание в реки химикатов с полей привело к тому, что в настоящее время количество рыбы в реках региона резко сократилось.

 

   Впервые, самостоятельно, мы попробовали глушить рыбу с моим другом Шуркой Шлаком, который был немного старше меня. Достав в "Водхозе" (райотдел водного хозяйства, занимавшийся и взрывными работами ) порошковый аммонал, в " Дорстрое " - капсюля и бикфордов шнур, из толстой лощеной бумаги от старых журналов "Огонек" накрутили кульки и начинили их взрывчаткой. Решили под Новый год сделать своим родным подарки: угостить их рыбой. Пришли на речку, было холодно, но снег по берегам и лед на воде отсутствовали. Выбрали место, где должна быть крупная рыба, сбросили наши пальтишки и разделись догола. Шурке кто-то сказал (а может он сам придумал), что для того чтобы не так мерзли гениталии, их надо намазать вазелином. Намазались, зажгли, чтобы потом погреться, большой сухой куст камыша-эриантуса. Подожгли шнуры и бросили две "бомбы" в глубокую, но тихую протоку реки. Последовали взрывы: два водяных столба поднялись вверх. Показались ротики крупной оглушенной рыбы, мелочь плавала на боку и верх брюшками. Мы попрыгали в воду и начали выбрасывать рыбу: Шурка на берег, а я на островок за протокой. Никакой вазелин не помог. Вначале холодной водой обожгло как кипятком, а потом все тело заныло. Собирая рыбу на островке, я увидел, что на берегу огонь от зажженного куста по сухой траве добирается до наших вещичек, около которых лежала одна неиспользованная "бомба". Я во весь голос заорал другу, собиравшему рыбу на берегу чуть ниже: "Шурка, сейчас взорвемся!" Тот, не побоявшись, схватил пальтишко и забил им огонь. Домой рыбы принесли много. Неудавшийся эксперимент с вазелином запомнился на всю жизнь.

 

   Двоюродный брат Борис, демобилизованный из армии в конце войны, привез с собой несколько, похожих на мыло, толовых шашек. Я достал остальное, и мы отправились с ним на речку. Рванули. Ниже, на перекате, выловили глушеную рыбу, и тут я уже за перекатом увидел большую черную плывущую подкову с торчащими вверх усами. Это был большущий оглушенный сом. Течение быстро несло его вниз. Я по берегу, босиком, бросился за ним. Исколол в кровь ноги. Только поравнялся с сомом и приготовился прыгать за ним, как тот очухался, ударил хвостом и исчез в глубине. Так было обидно. Но потом, рассудив, я подумал: может это к лучшему. Справился бы я в одиночку с такой огромной рыбиной? Сом мог утащить меня запросто.

 

   Благополучно закончился и другой случай. Мы с моей одноклассницей Линой Исаковой уже учились в техникуме. Она проходила практику на одном из рудников и оттуда привезла шнур и капсюля. Когда мы приехали домой в район на летние каникулы, я достал взрывчатку, и мы с ней договорились пойти глушить рыбу. Девчонка она была отчаянная, недаром училась на горняка. Захватили с собой все необходимое и отправились на речку. Облюбовали глубокую яму под плотиной, которая перегораживала один из рукавов реки и давала начало оросительному каналу - Цингове. Плотина была из сипаев - треножников из бревен с плетеной проволочной сеткой, куда загружались речные булыжники. Сверху все засыпалось глиной и обкладывалось дерном. Я насыпал взрывчатку в бутылку, вставил капсюль со шнуром, но когда начал обмазывать горлышко бутылки глиной - руки затряслись: если бы передавил капсюль, мог бы произойти взрыв. Такими дрожащими руками я зажег шнур, размахнулся и бросил бутылку под плотину в яму с водой, где должна быть рыба. Но руки подвели, и бутылка полетела не в воду, а на откос дамбы плотины. Она, запутавшись в траве, не скатилась, шнур дымился. Мы с Линкой отбежали и залегли в какой-то промоине. Раздался взрыв, полетели комья глины. Дамбу не разрушило, но куба 1,5 - 2 грунта из неё вырвало. Боясь, что колхозники услышат взрыв и нас схватят, мы нырнули в заросли и убежали.

 

   Глушение рыбы взрывчаткой все же до добра не довело. Начальник "Дорстроя" Насибулин (его дочь Тамара училась с нами) надумал тоже побаловаться рыбкой. Соорудил взрывпакет с коротким шнуром, поджег его в левой руке, перекинул в правую, размахнулся... и тут произошел взрыв. Его самого отбросило в воду. В больнице ему ампутировали правую руку до плеча, да все лицо осталось в крупных оспинах.

 

   Будучи в Кабадиане через пятьдесят лет после описываемых событий, я с братом Аликом, по предложению бывшего нашего соседа Эргаша Байханова, поехали на речку купаться. Сели в "Волгу" и покатили. Хорошая грунтовая дорога тянулась почти до самой реки. Никаких тугайных зарослей уже не было - везде хлопковые поля. Когда проезжали по мосту через оросительный канал, Эргаш обратил наше внимание: "Вот ваша Цингова".

 

   Здесь надо сделать отступление от темы рыбалки и охоты и немного коснуться топонимики. Большинство среднеазиатских географических названий тюркоязычные или ираноязычные. Изредка можно встретить термины, привнесенные в данную местность завоевателями: монголами и арабами. Местное население давало название горам, рекам, населенным пунктам и другим объектам на своем языке и это название всегда имеет смысловое значение и определенное содержание. Обычно, местные топонимы легко объясняются при помощи узбекского или таджикского языка.

 

   Например, Бешкентский оазис получил свое название от узбекских слов: "беш" - пять и "кент" - селение, город. А вот родники, питающие этот оазис, названы уже по-таджикски: Чиличор-чашма ("чиличор" - сорок четыре, "чашма" - родник). Они считаются святыми, к ним совершаются паломничества. Современное название реки Кафирниган произошло от Кафирниган-дарьи - реки неверных. В начале 10 века эту реку называли Рамид. Сейчас об этом напоминает кишлак Рамит, расположенный в верховьях реки. "Кафир" - это неверный. По-видимому, когда-то на берегах этой реки расселился неизвестный ныне народ-иноверец. Может это были огнепоклонники, а не мусульмане, а может представители современных афганских нуристанцев, до сего времени называемых кафирами.

 

   При переводе на русский язык, зачастую, местное название искажается и теряет смысл. Вспомните этимологию названия города Царицына (Волгограда). У русских город получил свое имя по внешнему созвучию с тюрским названием протекающей там реки Сарысу ("желтая вода"). Эта река, по-русски Царица, и дала имя городу.

 

   Так и наш канал. В русской форме это название никакого смысла не имеет. Таджики называют канал Сангоб ("санг" - камень, "об" - вода). Канал проложен в пойме реки и имеет каменистое ложе. Из русской транскрипции термина Цингова ничего этого понять нельзя.

 

   Осенью 1943 года Ян Богуславич по сходной цене купил охотничье ружье - бельгийскую двустволку-бескурковку шестнадцатого калибра. К нему были и все принадлежности: "барклай", манерки, приспособление для вырубки пыжов, патронтаж и другое. У соседа, заведующего ларьком "Охотсырье", мы достали пачку пороха и немного дроби.

 

   Официально, во время войны ружья гражданскому населению держать запрещалось, но Яну Богуславичу, как завхозу больницы, с целью охраны, пользоваться ружьем разрешили. Из-за раненой руки отчим сам охотиться не мог. Поэтому ружье было отдано в мое полное распоряжение. Как я был рад этому: целыми днями чистил и смазывал его, приготовил себе тороки - петельки на поясе для подвешивания дичи, с помощью отчима зарядил десяток патронов и вставил их в ячейки патронташа.

 

   И вот в один из мягких и солнечных дней, после прилета птиц к нам на зимовку, я отправился на охоту. Исходил на реке ближайшие заросли, но никакой дичи не встретил. Устав, присел отдохнуть у небольшого, заросшего тростником озерца. Спустя некоторое время послышалось посвистывание крыльев и всплеск воды. Присмотревшись, сквозь редкий тростник увидел несколько плавающих на воде маленьких уток - чирков. Сердце забилось молотом. Я прицелился и выстрелил. Утки взлетели, но одна, с подбитым крылом, осталась кувыркаться на мелкой воде. Быстро сбросив с себя обувь, я залез в воду и достал чирка, маленького селезня. Он еще был живой, пришлось его дорезать. Оделся, повесил свою первую добычу на пояс и отправился домой. В поселке прошел по улицам так, чтобы меня видело как можно больше соседей. Мама с отчимом поздравили меня с первой удачной охотой. Чирка поджарили и разделили всем по крохотному кусочку. Чувствовал я себя победителем.

 

   Через некоторое время появилось ружье и у моего друга Шурки. Его отец - начальник райотдела НКВД - подарил ему маленькую двустволку тоже шестнадцатого калибра, но, как выяснилось потом, дававшую много осечек. Зато пороха и дроби у Шурки всегда было в достатке.

 

   С тех пор охотились мы с Шуркой, чаще всего, вдвоем. Излазили в округе все тугаи и озера. Когда прочитали книгу "Дерсу Узала", стали подражать знаменитому гольду: в тугаях пытались прочесть следы, оставленные зверьем и птицами, для нахождения обратного пути на кустах и деревьях делали метки, учились определять какая птица летит над нами высоко в небе, как зажечь костер с одной спички и как сохранять спички сухими.

 

   Спустя год мы стреляли уже неплохо, особенно Шурка. Из-за того, что у него всегда было больше патронов, бил он дичь и влет и на бегу. Мне же приходилось стрелять только наверняка: в сидящего зайца или в утку на воде. Влет я мазал, не хватало навыка. Бывало, при возвращении с охоты домой у Шурки на поясе висело пять-шесть зайцев, фазанов или уток, а у меня вполовину меньше. Приходилось просить: "Шурка, дай мне хоть одного, а то стыдно по улицам идти".

 

   Как-то мы надумали поохотиться на кабанов. По ночам они стадами выходили из тугаев на рисовые поля обдирать шалу (рисовые колосья). На краю такого поля мы и сделали засаду. Ночь была темная, луна на ущербе. Сидели в ожидании кабанов долго, стараясь не шуметь, ветками отмахивались от надоедливых комаров. Наконец, со стороны приречных камышей появилось темное пятно, и послышались звуки, сопровождающие выдергивание ног из трясины. Шурка, не долго думая, приложился и выстрелил. Вместо кабаньего визга раздался знакомый рев ишака. Мы бегом постарались скрыться. Убили мы осла или нет - осталось неизвестным.

 

   С кабаном нам пришлось встретиться при других обстоятельствах. Как я уже говорил, когда выпадал первый снег, местные жители на лошадях с собаками перебирались на острова и устраивали гоны. Собаки были афганские гончие, позже, в Таджикистане они почти исчезли. В холод фазаны взлетают и тут же садятся, прячась в сухом камыше и поваленной куге - тростнике. Тут то их и забивают длинными палками прямо с лошадей, зайцев догоняют собаки.

 

   Как-то, попав на такую охоту, мы с Шуркой ушли в дальний конец острова и стали ждать, когда на нас выгонят зайцев или фазанов. Вдали послышались приближающиеся голоса гонщиков, тявканье собак и храп лошадей. И вот, вместо ожидаемой нами мелкой дичи, на нас выбежал большущий кабан с торчащими вверх клыками. Мы растерялись и шарахнулись в сторону: ружья были заряжены дробью. Кабан плюхнулся в речку, подняв при этом фонтан брызг, и поплыл на ту сторону. Мы пришли в себя и заулюлюкали ему вслед. На том берегу он выбрался на берег и исчез в зарослях.

 

   На кабанов пытался охотиться и я сам, один. Как-то раз, мы с отчимом на лошади поехали на рыбалку с ночевкой. Прихватили с собой ружье. Приехав на место, тут же закинули подпуска. Мне захотелось посидеть в засаде на пути выхода кабанов из камышовых зарослей на лежащие рядом бахчи. Засада, сооруженная кем-то раньше, находилась от нашего места ночевки немного выше по реке. Расположившись за изгородью из хвороста и камыша, я зарядил оба ствола пулями и стал ждать. Смеркалось, комары заедали. Слева, на закате, на противоположном пологом берегу, рядом протекающей протоки, у среза воды появился какой-то столбик. Его отражение виднелось и на воде. Долго я гадал, что же это такое, пока не понял: у воды сидит заяц с поднятыми вверх ушами. Терпения ждать кабанов не хватило. Беззвучно перезарядил ружье на дробь, прицелился и выстрелил в зайца. Он подскочил и упал на прибрежный песок. Я разделся и без ружья перебрался на тот берег. Только нагнулся подобрать зайца, как тот вскочил и задал стрекача. Сзади у него пропеллером крутился перебитый хвост. Добить подранка было нечем: ружье осталось на том берегу.

 

   Когда возвращался, встретил идущего навстречу отчима, который первым делом спросил в кого я стрелял. Он уже начал беспокоиться. Пришлось подробно объяснить, что произошло. После ужина начали оборудовать ночлег. По ночам на реке было прохладно. Поэтому, применили известный способ: сдвинули костер в сторону, на освободившееся место постелили старенькую конскую попону, накрылись телогрейками и уснули. Теплый песок под нами согревал нас всю ночь.

 

   Рано утром отчим растолкал меня: "Вставай, подпуск намотался на куст в воде". Еще сонный, дрожа, я залез в воду и попытался размотать снасть. Только наклонился и опустил руки в воду, как последовал всплеск от удара рыбьим хвостом по воде: на крючок попался большой сом. Отчим спустился вниз, и мы вдвоем вытащили рыбину вместе с подпуском на берег. Привезли её домой и пустили в яму в протекающем в нашем дворе арыке. Там сом, до того как попасть на стол, проплавал живым несколько суток.

 

   В один из осенних дней, когда четвероногие перешли с летнего одеяния на зимнее, мы с Шуркой решили добыть шкуру шакала. Днем в тугаях, в месте их обитания, на дереве соорудили себе места для засады. На другой вечер отправились туда. По пути Шурка предложил добыть приманку для шакалов - подстрелить собаку. Уже в темноте на окраине глухого кишлака на нас набросилась какая-то собачонка. Шурка выстрелил в нее. Та с визгом убежала. Мы спрятались в хлопчатнике, отсиделись, и когда в кишлаке все затихло, продолжили свой путь. Прийдя на место, залезли в свои скрады и стали ждать шакалов. Выли они недалеко от нас всю ночь, но близко не подошли. Утром мы добыли фазана и зайца и вернулись домой.

 

   Прошло несколько дней. Мы с Шуркой в очередной раз отправились на охоту. Когда шли вдоль Цинговы, встретившийся пастух сказал нам, что недалеко валяется дохлый ишак, которого раздирает стая шакалов. Пошли на указанное место, но шакалов там уже не было. После охоты назад возвращались по той же тропе вдоль канала. Когда подошли к месту, где валялся ишак, из кустов выскочил шакал, по камням на перекате перескочил канал на ту сторону, обернулся и уставился на нас. Какая потешная была у него мордочка. Шурка попытался стрелять, но у него произошла осечка. Я стоял рядом, закинув свое ружье за плечи, наподобие коромысла, и ждал выстрела. Не дождавшись, вскинул приклад к щеке и я. Но тут шакал, почувствовав недоброе, резко повернулся и исчез в зарослях.

 

   По узкой тропинке среди камышей мы двинулись дальше. Шурка шел метрах в трех впереди. Вдруг рядом грохнул выстрел, я присел, бумажные пыжи посыпались мне на голову. Мой друг подскочил ко мне и, заикаясь, стал спрашивать, не ранен ли я. Прийдя в себя, мы поняли что произошло. Шурка после нашей неудачной встречи с шакалом, повесил ружье на плечо, не опустив курки. Как назло, у него оборвался ружейный ремень, и ружье упало. При ударе приклада о землю курок соскочил - ружье выстрелило. Хорошо, что оно при падении не сильно отклонилось в мою сторону - дробь пролетела над моей головой.

 

   Запомнился и другой случай, который мог окончиться бедой. Со мной на охоту напросился мой школьный товарищ, у которого не было своего ружья. Мы пришли на речку и в каком-то летнем овечьем загоне я решил "справить нужду". Отдал заряженное ружье товарищу, а сам присел у глиняного забора загона. Неожиданно прогремел выстрел. Дробь влетела в глиняный забор в паре шагов от меня. Оказалось, что мой товарищ нечаянно передвинул предохранитель и, не заметив этого, нажал спусковой крючок.

 

   Трагедией чуть не окончилось происшествие с моими малолетними братьями. Однажды зимой я на охоте подстрелил утку, которая упала на другой берег небольшой старицы. Одетый, проваливаясь на тонком льду, по мелководью я перебрался на ту сторону и забрал свою добычу. Пока дошел до дома мокрые брюки смерзлись и при ходьбе ломались. Думая только о том, как быстрее раздеться и согреться, я дома поставил ружье в угол, забыв вытащить из него патроны.

 

   Через несколько дней, снова собираясь на охоту, попросил шестилетнего брата Алика принести ружье из другой комнаты. Принес он его не сразу, причем, после его ухода слышались щелчки спускаемых курков, на что я не обратил внимание. Когда взял принесенное ружье в руки и переломил его, то обомлел: на обоих пистонах не вынутых патронов были следы от бойков. На вопрос: "Что ты делал с ружьем?" Алик ответил, что он немного поиграл со Славиком, наводил на него ружье и два раза щелкнул...

 

   Фортуна выбрала свое - пистоны отсырели, произошли две осечки. Нашему младшему брату суждено было жить. Я попросил малышей ничего не говорить родителям.

 

   Частенько на охоту я брал нашу собаку Кутьку. Это была обыкновенная дворняжка, небольшой кобелек черного цвета. Охотничьими навыками он не обладал, но зато был большой любитель охоты. В холодное время года Кутька по дувалу забирался на обмазанную глиной плоскую крышу нашего дома и спал там у теплой трубы с подветренной стороны. Меня всегда удивляло, как он узнавал, что я собираюсь на охоту. Только возьмешь ружье в руки он, спрыгнув с крыши, несется, радостно повизгивая и заглядывая в глаза, как бы спрашивая: "А мне можно с вами?" Когда выходили из дома пес по тропинке всегда бежал впереди, время от времени оглядываясь - идем ли?

 

   Во время охоты Кутька вел себя как ему вздумается: убегал вперед и разгонял там все живое, подбитую дичь не приносил. Я пытался учить его, но из этого ничего не получилось. Запомнился один эпизод. Между мной и Кутькой выскочил заяц и понесся прямо на собаку. Пес был чем-то увлечен и заяц ударился об него. Не зря говорят - "косой заяц". Кутька от неожиданности взвизгнул, схватил зайца зубами и тут же отпустил его. Стрелять было нельзя - мог попасть в собаку. Долго потом в кустах было слышно тявканье, гнавшего зайца, Кутьки. Не догнав косого, с растерянным видом он вернулся ко мне и возбужденно стал обнюхивать место столкновения.

 

   Таким же бестолковым был красивый сеттер Рекс коричневого окраса у моего друга Шурки. Фазаны, обычно, с шумом взлетают вверх, а затем начинают спокойно лететь в выбранном направлении. В момент перехода на горизонтальный полет их и стреляют. При этом необходимо, чтобы собака поднимала фазана не слишком далеко от охотника. Рекс же убегал вдаль, разгонял там всю дичь, и когда мы подходили, то оставались ни с чем. Однажды с нами на охоту пошел и Шуркин отец. Рекс своим непослушанием довел его до того, что, разозлившись, Семен Иванович зарядил ружье мелкой дробью и с большого расстояния выстрелил в собаку. Шкура Рекса осталась целая, но от боли он долго катался и визжал.

 

   К концу войны с охотничьими припасами стало совсем трудно. Я в МТС доставал свинец, растапливал его и, капая в воду, лил дробь. Использовал и другой способ: в бумажных трубочках отливал свинцовую проволоку, рубил её, а затем в чугунной сковороде катал шарики - дробинки. Порох добывал, разматывая бикфордов шнур. Зарядив два-три патрона, отправлялся на охоту. Порой, с одним зарядом шел на убранные рисовые поля, где кормились стаи диких голубей. При выстреле с большого расстояния на месте оставалось до десятка подбитых сизарей. На ужин нашей семье этого хватало. Были у нас и капканы, которые мы ставили на "косых". До сих пор в ушах звучит жалостный крик зайца, когда вынимаешь его из капкана.

 

   Но не только промысел увлекал меня в наших охотничьих похождениях. Как я любил, взяв ружье, без собаки, побродить у реки на закате осенью, когда слетались перелетные птицы. Сколько было уток, бакланов, лысух и другой водоплавающей птицы. Иногда чеки убранных рисовых полей становились белыми. Это на них, в поисках зарывшихся в ил лягушек, опускались стаи пролетных аистов. На еще не вспаханных хлопковых полях можно было встретить дроф. Высоко в небе пролетали косяки гусей, журавлей и лебедей.

 

   Выбрав у края зарослей место повыше, любил просто посидеть и послушать: вот где-то в солодке закричал фазан, в тростнике заухала выпь, просвистели крыльями летящие над водой утки, "спать пора", "спать пора" призвала перепёлка-бедона. А как интересно было наблюдать из кустов за маленькими шакалятами, играющими на полянке. Рядом, обязательно стоят на страже родители, готовые в любой опасный момент увести свой выводок в чащу. Весной на фазаньих токах смотрел, как красавцы петухи в ярком одеянии с красно-зелеными головами и длинными прямыми хвостами ухаживали за маленькими серенькими курочками. Зайцы на песчаных пятачках среди осоки, подпрыгивая, гонялись за своими избранницами... Сколько было впечатлений, которые остались в памяти до сего времени. Наши внуки теперь всего этого не увидят. Разве только за решетками зоопарков, да по телевидению. А где дети возьмут то единение с природой, тот внутренний настрой в душе, которые ощущали мы, когда совершали свои вылазки?

 

   Некоторых представителей местной фауны мы держали дома. У нас был джейранчик, два полосатеньких диких поросенка и шакалёнок. Последний, чаще всего, сидел под кроватью. Когда он подрос, то начал гоняться за нашими курами. Мама заставила отнести его подальше и выпустить. Не прошло и недели, как в курятнике поднялся переполох: шакаленок утащил курицу. Несколько раз мы видели его в ближайшем хлопчатнике, потом он исчез.

 

   Охотничьи приключения приносили не только радости. Долго меня преследовал филин, которого я по глупости убил на чинаре при возвращении с охоты. Придя домой, я свалился в приступе малярии - видно на болотах покусали малярийные комары. В болезненном кошмаре этот филин все время спрашивал, за что я его убил. Это видение преследовало меня несколько дней. С тех пор просто так я ни в кого не стрелял.

 

   Кульминацией наших охотничьих вылазок была поездка в "Тигровую балку". Это урочище находится в низовье реки Вахш. С 1938 года оно считается заповедником. В октябре 1944 года там рыбачил Шуркин дедушка. Вот мы и надумали съездить к нему. Чтобы попасть в урочище нам предстояло перевалить горы Актау, лежащие между Нижнекафирниганской и Вахшской долинами. Ехать надо было километров двадцать, для чего я у отчима выпросил лошадь. Мы с Шуркой взяли одно мое ружье, как более надежное. Так как было учебное время, решили использовать выходной день. Договорились с учителями пропустить занятия в субботу и после уроков в пятницу, в середине дня выехали.

 

   Странно выглядела наша экспедиция: двое на одной лошади, с одним ружьем, за седлом между нами перекинута скатанная шинель Шуркиного отца. При подъезде к горам догнали пастуха, идущего за ишаком, нагруженным большим мешком с зерном. Руки пастуха были закинуты за длинную палку, лежащую поперек спины. На нем был чапан, перепоясанный платком, на ногах - муки. У этой обуви из сыромятной кожи подошва делалась из покрышки от автомобильного баллона. Поэтому на пыльных тропинках оставались следы от протектора, глядя на которые создавалось впечатление, что здесь проехала машина. Пастух, как принято при встрече, спросил: "Йул булсын?"- "Куда путь держите?" Мы объяснили. В горах наша лошадь приустала, пастух же, раскинув за спиной руки на палке и равномерно шагая, со своим ишаком ушел вперед.

 

   Тропинка вилась среди невысоких скалистых гряд по неглубоким ущельям и распадкам. Растительности было немного. Местами встречались деревца фисташки и горного миндаля. Около родничков, чаще всего с солоноватой водой, попадались выложенные из камня засадки для охоты на джейранов. Горы вокруг были сложены из известняков, доломитов и светло-розовых песчаников, из-за чего они, наверное, и получили свое название Актау - Белые горы.

 

   Когда преодолели последние отроги, перед глазами открылась чудная панорама: предгорье плавно спускалось к пойме реки, заросшей тугайной растительностью, в которой блестели зеркала озер и стариц, вдали, за извивающейся лентой реки, в знойном мареве виднелись чуть различимые домишки ссыльных поселенцев Молотовабадского района.

 

   Мы преодолели несколько каньонов, перерезывающих предгорное плато, и на его степной части перегнали нашего попутчика. Солнце скрылось за горами. Вниз к реке потянулись на водопой джейраны, различимые по своим белым задам - "зеркалам". Устав, мы слезли с лошади и, немного размявшись, присели отдохнуть и перекусить. Пастух догнал нас и предупредил: "На ночь здесь не оставайтесь - бродят джандары (волки-оборотни)". Вскоре он исчез вдали. Спустя некоторое время за ним последовали и мы. Начало смеркаться. Тропинки все больше и больше разветвлялись, главная тропа исчезла. Уже затемно впереди послышались мычание коров, блеяние овец и лай собак. Мы двинулись в том направлении. Слева в пойме реки, появился яркий электрический свет, природу которого мы так и не разгадали.

 

   Часа через полтора достигли стоянки пастухов, но пройти к ним в загон, пока хозяева не отогнали бросившихся на нас собак, мы не смогли. Когда все успокоилось, среди встретивших нас людей увидели нашего пастуха-попутчика и знакомого нам по району русского охотника, с которым было еще двое неизвестных нам лиц с ружьями за плечами. Охотники обрадовались нашему появлению и попросили нас помочь им вытащить засевшую в грязи автомашину. Стало ясно, откуда взялся замеченный нами яркий свет.

 

   Попив айрану (кислого овечьего молока), мы, ведя лошадь вповоду, последовали за охотниками. Как они ориентировались в зарослях в этой темени, было непонятно. Вышли прямо на машину - грузовую полуторку. У неё над кабиной была прикреплена поворотная фара, в кузове лежали убитые олень и кабан. С помощью веревок впрягли лошадь и общими усилиями вытащили машину из трясины. Поблагодарив нас за помощь, охотники уехали. Мы, тринадцатилетние мальчишки, брошенные среди тугайных зарослей, в полной темноте и незнакомом нам месте остались одни. Немного успокоившись, стали думать в каком направлении нам лучше пробираться. Остановились на том, что надо идти в сторону реки. Двинулись в следующем порядке: один впереди ведет под уздцы лошадь, за ней, метрах в двух-трех с ружьем в руках следует другой. Фонарика не было. В густых крепях приходилось руками раздвигать заросли и продираться сквозь них. Как еще только не выкололи глаза о колючие ветки лоха!

 

   К середине ночи мы вышли на открытое место, пахнуло влагой, показалась темная гладь озера. На воде в камышах тихонько перекликались гуси и крякали утки. Опустились к воде, напоили лошадь и попили сами. На душе стало спокойнее. По берегу прошли еще немного вниз и, выбрав подходящее место, расположились на ночлег. Расседлывая лошадь, обнаружили, что где-то потеряли шинель. Боясь, что за неё от отца ему попадет, Шурка расстроился. Набрали дров, развели костер и рядом закинули удочки. Лошадь привязали недалеко в кустах. Поужинали, но спать ложиться не стали: было страшно: все же "Тигровая балка". По реке разнесся раскатистый рык. Все живое вокруг затихло. Что это было, определить мы не смогли: может тигр, а может трубил олень. Тигры там в то время еще водились, последнего видели в 1953 году. Вдобавок, около нас в кустах кто-то пропыхтел, после чего не стало слышно нашей лошади. Решили, что её кто-то задрал, от костра отойти побоялись. Шурка предложил пробиваться к пастухам. Я же настоял дождаться утра. С ружьем в руках, трясясь от каждого незнакомого звука, досидели до рассвета. Послышалось пофыркивание нашей лошади, она оказалась жива и здорова. На озере загоготали гуси, закрякали утки, над водой стали носиться бакланы. Рассвело. По своим следам мы прошли назад и на спуске к озеру нашли свою потерянную шинель. Радость была неописуемая. При возвращении на стоянку я шел впереди. Вдруг послышалось ворчание и чертыхание Шурки. Обернувшись, увидел, что он распоясывается и сдергивает с себя штаны. А произошло вот что. Во время войны часто спички выпускали не в коробках, а россыпью, "чирка" в виде дощечки, прилагалась отдельно. Шурка, держа руку в кармане, нечаянно чиркнул спичкой о дощечку. Спички вспыхнули и слегка обожгли ему бедро. Помогло то, что штаны на нем были толстые, ватные.

 

   Вернувшись на свой бивак, мы смотали удочки, собрали вещички, оседлали лошадь и поехали искать деда. Поднялись на возвышенность. Внизу, насколько охватывал взгляд, расстилалось море серо-желтых камышей Палван тугая - богатырских джунглей. Небо на востоке горело пожаром. Шурка встал на седле и начал звать деда. Через некоторое время послышался ответный крик. Мы двинулись на него. Проезжая по опушке тугайного леса, увидели валяющиеся рога благородного бухарского оленя - хангула. Я соскочил с лошади, подобрал рога и когда возвращался назад, услышал, что за мной гонятся пастушьи собаки. С помощью Шурки кое-как забрался на лошадь. Задрав ноги и отбиваясь от собак ружьем и оленьими рогами, мы по тропинке поехали дальше. К обеду на Кривом озере мы нашли своего деда. Он накормил нас ухой и показал свой улов. Только мы собрались расставить удочки, как послышалось тарахтение, и из зарослей выкатила машина наших злополучных охотников. Они удивились, увидев нас в этом месте, и тут же занялись своим делом: бросили бутылку с взрывчаткой в озеро. Поверхность озера после взрыва покрылась золотом. Это были тысячи, лежащих на боку, маленьких глушеных сазанчиков. Браконьеры собрали рыбу покрупнее и уехали.

 

   Наш дед при виде этого побоища расстроился и решил перекочевать на соседнее озеро. На новом месте мы с Шуркой убили штук пять уток, переночевали и стали собираться в обратный путь. Дедушка дал нам с собой немного рыбы, и мы тронулись. К вечеру, без приключений, добрались до дома. Но нашу рыбу пришлось выкинуть: она уже попахивала.

 

   Эта поездка запомнилась на всю жизнь. Столько дичи, как там, я в жизни больше не встречал. В "Тигровой балке" бывали случаи, когда в морозы егеря топили печи жирными утиными тушками. В пятидесятых годах нашему гостю - премьер-министру Афганистана Мухаммаду Дауду - в "Тигровой балке" устроили охоту на оленей. Тогда их там было немало.

 

   Лет сорок спустя, мы с братом и зятем побывали на рыбалке на Вахше в местах, где раньше начиналось урочище "Тигровая балка". Ничего мы там уже не поймали. Уху сварили из рыбы, наловленной в сбросных арыках Гараутинского хлопкового совхоза.

 

НАЗАД                         ОГЛАВЛЕНИЕ                    ДАЛЬШЕ