Глава 6

  

 

ТРУДНЫЕ ГОДЫ ПЕРЕД ПОБЕДОЙ

  

   Война затягивалась. Но после победы под Сталинградом в марте 1943 года наметился стойкий перевес в нашу пользу. К началу Курской битвы вооруженные силы страны и по количеству, и по качеству уже превосходили силы противника. В советской действующей армии в это время было свыше 6,6 млн. человек. У нас в районе из лиц мужского пола остались лишь мальчишки, старики да демобилизованные по ранению солдаты.

 

   5 августа 1943 года в Москве прозвучал первый артиллерийский салют в честь подразделений, взявших Орел и Белгород. В конце этого года освободили Смоленскую область и районы восточной Белоруссии, а в январе 1944-го прорвали блокаду Ленинграда. 28 июля 1944 года наши войска заняли город Брест и двинулись дальше на запад уже по территории Польши.

 

   Население нашего района, чем могло, помогало фронту. Я помню, как мама вязала теплые носки и перчатки, вышивала кисеты и отправляла солдатам посылки с сухофруктами.

 

   Начиная с 1942 года, к нам в район, сначала отдельными семьями, а потом и партиями, начали прибывать эвакуированные с территорий, занятых немцами. Помню, как летом, в самую жару, прибыл обоз из нескольких телег, на которых на своем скарбе сидели и лежали худые и обросшие западные евреи. Их разместили в свободных домишках-развалюхах колхоза им. Карла Маркса, которые стояли на краю тугайных зарослей. Вскоре, от жары, дизентерии и малярии большинство этих беженцев умерли.

 

   Кто так преступно распорядился судьбой людей? - разве узнаешь. А ведь прецедент был. Еще до войны, где-то в верхах решили облагородить местное стадо крупного рогатого скота. Для этого в наш район привезли десятка два высокопродуктивных холмогорских коров. Через год почти все привезенные с холодного севера буренки, не выдержав нашей жары, подохли. Уроком это ни для кого не послужило - эксперимент продолжили на людях, на этих бедных евреях.

 

   У нас в школе появилось несколько детей из эвакуированных семей. В наш класс пришла полненькая и аккуратная девочка из Белоруссии Тамара Фабрисенко. Её отец работал заместителем председателя нашего райисполкома. Проучилась Тамара вместе с нами года два с небольшим. Когда освободили Белоруссию, она с семьей возвратилась к себе не то в Могилев, не то в Гомель, точно уже не помню.

 

   О Тамаре у меня остались теплые и приятные воспоминания. Наверное, это было начало самой первой юношеской привязанности, а может и любви. Запомнился её мягкий вязаный серенький свитер, к которому я пытался прикасаться щекой, когда мы в 6-м классе сидели за одной партой, её запах и звонкий веселый смех, её косички, свернутые бубликами за ушами.

 

   Она была немного старше меня и, как присуще всем девчонкам, более зрелая в жизни. Сидя рядом, Тамара разыгрывала меня: рисовала в моей тетради какие-то рисунки с намеком, писала многозначительные записки, после которых я не чувствовал земли под ногами и ходил "гоголем". Мы вместе прочитали книгу "Дикая собака Динго", после чего признались, что наши взаимоотношения похожи на отношения между главными героями повести. Эта книга до сих пор вызывает у меня воспоминания о чистых и светлых чувствах той далекой юношеской поры.

 

   Чем ближе было к концу войны, тем становилось все труднее жить. Хлеба по карточкам давали все меньше и меньше. Иждивенцы получали по 250 грамм на человека. Выручало свое домашнее хозяйство. Мы держали свиней, баранов и кур. Какие вкусные колбасы и сальтисоны делал Ян Богуславич! Этот человек был на все руки мастер. Когда исчезло мыло и все при стирке перешли на щелок, отчим начал изготовлять мыло сам. Доставал всякие мясные отбросы, добавлял черное растительное масло и каустик и из этой смеси варил суррогат мыла. Мы с ним ниткой резали застывшую массу на куски. Они были черными и не очень твердыми, но белье стирали удовлетворительно. Из жареного ячменя и цикория делали заменитель кофе. Вместо сахара пользовались сахарином, ели сушеную дыню, а иногда просто сосали солодковый корень.

 

   Постепенно появились проблемы с одеждой и обувью. Мама шила для нас тряпочные тапочки, изредка на вещевые талоны выдавали резиновые калоши. Летом, на каникулах, бегали в трусах и майках. Начались трудности и в школе. Не хватало учебников, тетрадей, карандашей, чернил и бумаги. Стали писать на оберточной, а впоследствии на старых газетах. К 1945 году почувствовался недостаток учителей.

 

   Несмотря ни на что, мы, мальчишки, жили своей жизнью. Меж рыбалкой и охотой играли в лапту, "чилик" (чижика), козла и чехарду. Делали из дерева и фанеры пулеметы "Максим" с трещотками и устраивали бои. Вместо гранат бросали кульки с пылью. Особой любовью у нас пользовались игры "казаки-разбойники" и "синие и красные", в которые, обычно, мы играли в крепости.

 

   Крепость Кала-и-Мир находилась на старом бактрийском городище недалеко от нашей школы. Въезд в крепость был через уже не существовавшие в то время ворота. Но привратные башни еще стояли. Цитадель возвышалась над окружающей местностью метров на двадцать. Как живописно с неё гляделись цветущие весной урюковые и персиковые сады! На самой высокой точке цитадели стоял триангуляционный топографический знак - деревянный треножник, наверху которого торчал прут с остатками выцветшего красного флага.

 

   Башни и стены крепости были сложены из сырцового квадратного кирпича и пахсы (глины). С годами стены оплыли, внутри крепости скопилась мягкая как пух солончаковая пыль. Чего только мы в ней не находили: толстые, с неровными краями позеленевшие монеты из красной меди, на которых можно было различить арабскую вязь, чугунные ядра, осколки поливной глиняной посуды и различные женские украшения. А однажды, в одной из башен нашли заржавевший, но целый наган и г-образный запал от старой гранаты. Это были отголоски прошедших в 20-х годах боев с басмачами. Один из наших товарищей писчим перышком начал ковырять запал - последовавший взрыв оставил любопытного без пальца.

 

   Играя в "синих и красных", мы своих "пленных" сажали в настоящие крепостные башни. Один раз в числе заключенных оказался и я. По внутренним ступенькам мне удалось вылезти на крышу башни, оттуда спрыгнуть на толстенную стену и, добравшись до размытого участка, убежать.

 

   Крепость стояла в углу большого старого городища, совсем оплывшие стены которого, огораживали значительную территорию. Одна из сохранившихся угловых башен внешней ограды стояла у дороги на въезде в райцентр. Мы оставляли на дороге кошелек, а привязанную к нему нитку, незаметно протягивали на башню, наблюдая оттуда за прохожими. Сколько было смеха, когда кто-нибудь из них попадался на уловку. Наверху цитадели от дождей образовалась промоина. Мы с ребятами намерились обследовать её. По нашему мнению внизу должно было находиться помещение. Для спуска в него выбрали Леньку - самого тощего и длинного из всех нас. Обвязали его подмышки веревкой и начали опускать в темноту, уходящей вглубь промоины. Через некоторое время оттуда послышался вопль: "Поднимайте меня скорее!" Когда он оказался на поверхности, мы его не узнали - он весь был в грязи, копоти и паутине. Больше смельчаков не нашлось.

 

   Немного позже, мы с Шуркой задумали осуществить более серьезную акцию. Сводчатое помещение предвратной охраны цитадели - кордегардии - было перегорожено саманной глиняной перегородкой. Попробовали разрушить её ломом, но из этого ничего не получилось: лом вяз в стене, куски не откалывались. Тогда решили взорвать стену. Но выполнить этот замысел нам не удалось. Про нашу затею каким-то образом узнал Шуркин отец и как следует всыпал ему. Что было за стеной, мы так и не узнали.

 

   Полвека спустя, я вновь побывал в нашей крепости. Башни на входе вросли в землю, стены еще больше оплыли, углы исчезли, все было как-то сглажено. Местами видны раскопы археологов. На территории городища стояли новые дома. Башни, с которой мы дурили прохожих, уже не было - её срыли. Все оказалось таким маленьким, как по размерам, так и по расстояниям. Видно масштабность изменилась соответственно с изменением нашего роста и нашего кругозора.

 

   Мы взрослели и становились самостоятельными быстрее, чем нынешнее молодое поколение - жизнь подталкивала, да и надеяться было не на кого. Выгребали сами. Мне не было еще и четырнадцати, а уже пришлось включаться в общественную работу: вместе со старшими комсомольцами меня по вечерам привлекали к дежурству в райисполкоме и райкоме партии. Мы должны были отвечать на телефонные звонки и записывать в журнал данные сводок, поступающих из колхозов. Помню, как в промежутках между звонками, расположившись на старом клеенчатом диване в приемной председателя райисполкома, мы рассказывали друг другу всякие истории или пересказывали прочитанное. Впервые я узнал о графе Монте-Кристо из устного пересказа книги Дюма, сделанного приезжим комсомольским работником, дежурившим вместе с нами. Как он рассказывал! - как будто, читал по книге. Мы слушали его, разинув рты. От него я услышал и о Вие Гоголя.

 

   В школе на меня было возложено оформление стенгазеты. Когда райкомовские работники попросили директора школы помочь им в написании плакатов, учителя, естественно, порекомендовали меня. С тех пор, обычно в предпраздничные дни, я после занятий в школе шел в райисполком или райком партии и там, на красном материале, а чаще, на рулонной оберточной бумаге, писал плакаты-призывы: "Всё для фронта! Всё для Победы!"

 

   Из культурных мероприятий, кроме кино, ничего в районе не было. Случалось, из Сталинабада приезжали национальные концертные бригады госфилармонии. Хорошо помню, как мы, ребята, забравшись на деревья, смотрели концерт в колхозе им. Ворошилова, находившегося недалеко от райцентра. На площадке под чинарами колхозники торчком врыли ось от телеги, наверху которой, на проволоке, подвесили большой круглый ком из тряпья. Это был факел-светильник. Во время концерта ответственный осветитель, по мере необходимости, поливал этот факел керосином. В освещенном круге располагались музыканты, выступали артисты. Зрители сидели кто на чем: на камнях, кошмах, камышовых циновках. Осталась в памяти молоденькая танцовщица в красивом, с блестками, национальном платье и шароварах-эзорах, исполнявшая восточные танцы.

 

   Иногда приезжала известная в республике певица Барно Исхакова, с песнями на русском языке. Особенно хорошо у неё получалась песня из кинофильма "Актриса": "Помни Отчизна меня, милая помни меня. За тебя, край родной, иду я в бой". Пела она её звонко, с воодушевлением.

 

   Дома у нас был патефон. Из пластинок запомнились "Брызги шампанского", "Риорита", танго из к / ф "Петер" и "Вдоль деревни от избы до избы". Позже, уже перед моим отъездом на учебу, появилась пластинка с дивертисментом из оперы "Кармен". С этой вещи началось мое приобщение к классической музыке.

   По вечерам наши районные девчата на выданье, взявшись под руки, ходили взад-вперед по центральной улице и пели песни. Они скучали, парней для них не было. Как-то в лунную ночь, лежа во дворе на кровати под накомарником, я услышал нашу соседку Лёльку Кульпеневу, которая где-то вдали, тоскующим голосом выводила: "Вьется в тесной печурке огонь..." Она первой в районе разучила знаменитую "Землянку".

 

   Эту ночь я с волнением вспомнил, когда в 1979 году, находясь в Москве, вновь услышал знакомую песню. У колонн Большого театра в День Победы белокурая девушка со своими сверстниками под гитару исполняла "Землянку" для ветеранов войны. Я же в этот момент перед собой видел нашу районную заводилу, певунью Лёльку в окружении своих подруг.

 

   Лёлька со своей старшей сестрой и матерью - работницей райбольницы - были ссыльнопоселенцами. Свое происхождение и историю появления в районе они скрывали, но все

   видели, что мать у них образованная и культурная женщина. То, что они раньше принадлежали к состоятельному классу подтвердилось, когда я однажды, случайно заметил у Лёлькиной матери золотые монеты, которые она потихоньку продавала районному зубнику Лурье. Меня поразил блеск золотого николаевского червонца. Зная об этом противозаконном занятии, мы, однако, своих соседей не выдали.

 

   Однажды соседи из своей библиотеки дали мне почитать книгу. Это был толстый том, переплетенный в зеленый сафьян с коричневыми уголками. Цветные, с золотом, иллюстрации были переложены папиросной бумагой. В книге описывались разные континенты, жизнь и обычаи проживающих там людей. Кажется, это был труд известного немецкого географа Карла Риттера, переведенный на русский язык еще до революции 17-го года. С каким интересом я читал книгу и рассматривал картинки в ней. После моего отъезда старшая Кульпенева умерла, дочери разъехались. Их небольшая библиотека с редкими книгами пропала, её растащили. Как я жалел, что мои родители не сохранили из этого собрания ни одного экземпляра.

 

   Наступил последний учебный год военного времени. Мы пошли в 7-й класс, но радости от этого не испытывали. Учителей не хватало, некому было вести базовые предметы: физику и математику. Зато пожилая немка два раза в неделю долбила нам: "Аnna und Marta baden..." Осенью нас каждый день посылали на уборку хлопка. Иногда на бричках возили в отдаленные колхозы. На день выдавали одну черную лепешку на двоих и по одному небольшому арбузику. Мы в поле находили дополнительное питание: ели ягоды паслёна - знаменитую "бзднику". В этом мы были конкурентами у фазанов. У этих птиц паслён является любимой пищей. Часто в хлопчатнике можно было вспугнуть фазана, который с шумом взлетал, извергая струю переваренных ягод.

 

   Из этого периода запомнились наши дурацкие шутки. Один раз на поле в арычке мы поймали лягушонка и забросили его за пазуху нашей однокласснице Юле. С ней произошла истерика. Никто из нас, ребят, полезть за ворот её кофты не осмелился. Пришлось бежать за девчатами на соседнее поле. Пока те не прибежали и не достали лягушонка, Юля все время каталась по земле и визжала. Несмотря на наши извинения, она долго не разговаривала с нами.

 

   Любили мы брызгать друг в друга липкой и пенящейся струей из спелых бешеных огурцов, которые росли в хлопчатнике. А как-то по дороге на хлопок, на солнцепеке я нашел стручок красного жгучего перца (куда там до него перчику- чили). Не думая о последствиях, взял и мазнул этим распаренным стручком по губам своего одноклассника. Губы у него так распухли, что беднягу пришлось срочно отправить домой. Я же от стыда и раскаяния не знал куда деться.

 

   После освобождения нашими войсками западной Украины Шуркиного отца командировали на борьбу с бандами батьки Бандеры. Вернулся он живым и здоровым. В качестве подарков привез нам немецкие штык-кинжал и солдатский нож - финку. Нож был из прекрасной золингеновской стали, но с расколотой ручкой. При испытании на любом нашем ноже он оставлял зазубрины. Каким-то образом об этой финке стало известно нашему районному охотнику, с которым мы встречались в "Тигровой балке", и он её то ли выпросил у Шурки, то ли купил. Позже мы видели этот нож у охотника на боку в чехле с уже другой, удобной черной ручкой из козлиного рога.

 

   Война уходила все дальше на Запад. Эвакуированные потихоньку начали возвращаться к себе домой. Пришел день отъезда и семьи Фабрисенко. К этому времени у школьного молодого военрука Петра Афанасьевича мы стали замечать влечение к нашей белоруске Тамаре. Ей было уже лет шестнадцать. Отвечала ли она ему взаимностью или нет, никто не знал, но в последний вечер перед отъездом мы с ребятами видели, как Тамара, гуляя с подругами, искала Петра Афанасьевича. Он же в это время, не зная о её отъезде, уехал на рыбалку с ночевкой. Утром, у машины, я скромно попрощался с Тамарой, которая до последней минуты ждала нашего военрука. Для меня это представлялось предательством. Разве тогда я мог знать, что с подобным мне в жизни придется встретиться не раз.

 

   Когда Петр Афанасьевич вернулся с рыбалки, Тамары уже не было. Он вечером выпил и долго, всхлипывая и причитая, ходил около её дома. Утром на уроке мы осмелились и спросили, из-за чего он вчера плакал. Смутившись, наш военрук ответил: "Эх, ребята! Подрастете - поймете".

 

   В конце 1944 года настроение у всех стало улучшаться. Чувствовался конец войны. К январю сорок пятого наши войска были в семидесяти километрах от Берлина, а 1-го мая полностью овладели им. 8 мая 1945 года в пригороде Берлина Карлсхорсте был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Кровопролитная война, длившаяся почти четыре года, закончилась. 9 мая объявили Днем Победы.

 

   В этот день у нас в районе, как и по всей стране, был праздник. На центральной улице провели митинг, развевались флаги, звучала музыка. Все улыбались и обнимались. Люди принарядились, у бывших фронтовиков на гимнастерках блестели награды, были нашиты знаки о ранениях. В сторонке, отдельной группой, стояли семьи, получившие похоронки и плакали. Особенно убивались те, у которых родные погибли в последние дни войны.

 

   Один местный парнишка, желая выглядеть поприличнее, надел майку с фашистским орлом и свастикой на груди. По-видимому, она была прислана родственником в посылке с фронта. Милиционер, увидев на мальчишке эту эмблему, тут же сорвал майку и разодрал её в клочья, а незадачливому пижону надавал по шее. Окружающие смеялись, а мальчишка ревел, не понимая почему с ним и с его такой красивой майкой обошлись подобным образом.

 

   Летом начали прибывать демобилизованные фронтовики. Как их встречали! Радовались не только родные, но и соседи, знакомые и просто встречные. Никто не обращал внимания ни на этнические различия, ни на религиозные.

 

   Помнится, как два местных парня вернулись домой со своим русским другом Володей, у которого семья погибла во время войны на орловщине. Все трое воевали в одном танковом экипаже и после одного из боев, когда они чудом остались живы, назвались побратимами. Семьи наших парней приняли Володю как родного. Он устроился на работу в МТС, женился на русской девушке. Родители побратимов помогли справить свадьбу, выделили молодоженам комнату. Когда у молодых появился ребенок, его назвали в честь одного из названых братьев Володи - Али (по-русски мальчика стали звать Аликом).

 

   Спустя 55 лет все изменилось. Народы натравили друг на друга. А на фронтовиков, пытающихся получить полагающуюся им по праву услугу без очереди, стали кричать: "Подумаешь, участник войны. Вас много таких!", а то и похлеще: "Лучше бы вы тогда не воевали!" Видно эти крикуны забыли истину:

 

   "Ты точно будешь загнан в клетку,

   святынь не помнящий народ..."

 

   Весной сорок пятого Яну Богуславичу на территории опорного пункта Института сухих субтропиков, который находился в 12 километрах от райцентра, выделили гектар земли. Этот опорный пункт (такой же находился и в Вахшской долине) являлся научно-агрономическим хозяйством, занимавшимся выведением южных культур: цитрусовых, хурмы, гранатов, тунга и сахарного тростника. До войны там был значительный штат научных работников, проводивших агробиологические исследования и практическую селекционную работу. Благодаря этим пунктам, особенно Вахшской зональной станции, сейчас в Таджикистане выращивают тонкокорые и менее кислые лимоны, хурму и знаменитые Башкалинские гранаты, которые уже продаются и на рынках России.

 

   При первом посещении "Субтропиков" (так у нас кратко называли эту организацию), мы повсюду увидели следы разрухи: дома стояли не ухоженные, теплицы и парники с разбитыми стеклами, плантации, с саженцами редких растений, заросли. Ухаживать за ними было некому. На опорном пункте жила одна русская семья из трех человек: инвалид, лет под пятьдесят, его жена и племянница - крупная перезрелая девица. Когда мы с ней познакомились, она все время приглашала меня купаться в тот же самый, что и в районе, но уже маловодный и заросший по берегам, Катта-арык. Здание, где раньше трудились сотрудники, пустовало, книги и журналы научной библиотеки валялись на полу. В одном из журналов, кажется это была "Яровизация", я попытался осилить статью академика Т. Д. Лысенко о мичуринском учении, но ничего не поняв, бросил журнал на пустую полку. Это был тот самый Лысенко, которого после смерти Сталина заклеймили как гонителя генетики.

 

   Когда пришло время, выделенный нам участок отчим вспахал, посеял на нем пшеницу и заборонил. Стали ждать урожая. И тут в нашу семью вновь пришла беда.

 

   Ян Богуславич работал в это время завхозом больницы. Со стороны начальства к нему никаких претензий не было. Как-то из райфина последовала комиссия с ревизией. Серьезного ничего не обнаружили. Отметили лишь небольшие недостатки: пересортицу, неправильное оформление актов на списание белья и другие мелочи. Все, вроде, прошло. И, вдруг, нагрянула комиссия из прокуратуры. Она уже выявила недостачу материальных ценностей, заговорили о растрате. На отчима завели уголовное дело. Через некоторое время к нам домой пришли с обыском (помню, как я прятал разобранное ружье под крышку стола), и тут началось. Следователь потребовал показать им имеющееся у нас золото. Родители отвечали, что никакого золота у нас нет и никогда в жизни не было. Отчима арестовали.

 

   А суть была вот в чем. В районе у Яна Богуславича был друг, заведующий винным ларьком (американки, как тогда эти ларьки называли), грузин Матцунашвили. Был он холостяк. Когда его призвали в армию, он принес к нам свои ценные вещи и попросил отчима сохранить их. Прощаясь, заявил: "Останусь жив - вернете, убьют - возьмите себе".

 

   Среди его вещей находилось два золотых портсигара, отделанных драгоценными камнями. Никогда в жизни таких дорогих портсигаров я больше не встречал. Прокуратура то ли знала о существовании золота у Матцунашвили, то ли Ян Богуславич где-то проболтался, факт тот, что прокурор района задался целью заполучить эти драгоценности себе. Но точно, что они из себя представляют, он не знал. В тюрьме на отчима следователь начал давить и угрожать, припомнив ему арест 1937 года. Ян Богуславич был вынужден рассказать об этих злополучных портсигарах. Его под стражей привели домой, и мама из тайника достала и отдала в трясущиеся руки прокурора оба портсигара. Как у него при этом блестели глаза. Тут же прокурор объявил маме, что Хакела скоро отпустят, только надо довести до конца кое-какие формальности. Вдобавок к портсигарам он прихватил с собой и, найденный при обыске, новый бостоновый костюм нашего грузина.

 

   Но дело затянулось. Нам с мамой пришлось ходить в "Субтропики" поливать нашу делянку с пшеницей и гонять с неё воробьев, которые тучами опускались на поле и выклевывали еще не вызревшие колосья. Дорога туда проходила через арабский кишлак Араб-хона и узбекский - Ляйлякуй (дом аиста). Мы часто отдыхали под старой, засохшей, без боковых ветвей чинарой, наверху которой было большое гнездо аистов. Птицы стояли на краю гнезда и, задрав красные клювы в небо, трещали пулеметными очередями.

 

   Раз в неделю носили передачи Яну Богуславичу. Запомнилось, как он, засучив старенькие брюки выше колен, ногами месил глину для толстых наружных стен вновь строящейся тюрьмы. Режим содержания у него был не строгий, и нас к нему допускали.

 

   А в школе дела шли все хуже и хуже. Учителей физики и математики так и не нашли. Нас оставили на повторный год. Давать семиклассное неполное среднее образование с такими знаниями было нельзя. Тем временем возраст брал свое. Мы с Шуркой нашли новое занятие: по всему району гонялись за своими одноклассницами. Они с визгом и смехом убегали и прятались от нас, чтобы через некоторое время вновь привлечь к себе наше внимание. Однажды мы вчетвером (с нами были Лина Исакова и Валя Кравченко) пошли охранять нашу пшеницу. Расположились мы на соломе и всю ночь по очереди рассказывали анекдоты и всякие байки. Делились и тем, кто кем хочет стать. Вот тогда впервые у нас возникла мысль поехать учится дальше. Однако, Шурка с семьей вскоре уехал, его отца перевели работать в центр. Мы же втроем через год поступили в техникум.

 

   Фронтовики продолжали возвращаться. В один из летних дней живой и невредимый появился и наш Матцунашвили. На фронте он служил в интендантских частях, с территории Германии присылал в наш адрес свои вещевые посылки. Явившись к нам, он поздоровался, поставил чемодан и снял с плеча зеленый солдатский вещмешок. Мама вначале растерялась, но, взяв себя в руки, со слезами на глазах рассказала, что произошло с Яном Богуславичем и с оставленными вещами. Грузин расстроился и отправился в тюрьму объяснятся с отчимом. Набитый вещмешок остался лежать на полу. Снедаемый любопытством, я заглянул в него, и меня бросило в жар. Там вместе с консервами лежали толстые согнутые и перевязанные шпагатом пачки красных тридцатирублевок. Кто погибал на войне, а кто и наживался. Я завязал вещмешок, об увиденном не сказал никому , даже маме.

 

   О чем говорил Матцунашвили с отчимом, поверил ли он нам - не знаю. После беседы с прокурором наш грузин немного успокоился. Через некоторое время Яна Богуславича освободили, а его друг уехал. На память о себе он нам оставил два немецких чехла из красного плотного материала для перины и большой подушки. И все.

 

   Обо всем этом я вспомнил, когда в начале восьмидесятых находился вместе со своей женой в гостях у моего дипломника Урунова. Его отец был председателем одного из правобережных Кабадианских колхозов. Хозяева показали нам свое домашнее хозяйство. Во дворе располагался большой лимонарий с еще зелеными лимонами. Мне пришла мысль показать жене Тамаре (везет мне на Тамар) места, где мы в детстве рыбачили и охотились. Мы с ней встали на высоком берегу Кафирнигана, откуда открывался вид на пологий противоположный берег реки. Там, где раньше были тугаи, озера и болота везде рос хлопчатник. Все осушили и распахали. Обмелевшая река местами протекала между береговыми дамбами. Лишь кое-где виднелись отдельные кусты и деревца. Какие там кабаны!

 

   Когда мы с хозяевами и другими гостями сели за стол, я обратил внимание на высокого и еще крепкого старика-узбека в костюме, который пытался вести себя солидно и властно. Приглядевшись, я узнал его. Это был тот самый прокурор, который когда-то ограбил нас. Спросить его о судьбе портсигаров я посчитал неуместным...

 

   В конце лета поспела наша пшеница. Ян Богуславич под часть будущего урожая нанял одного колхозника, и они вдвоем скосили и свезли пшеницу для обмолота на хирман (ток). Гоняя лошадей по кругу, обмолотили колосья и провеяли зерно на ветру. Когда отчим расплатился со всеми, то нам осталось несколько мешков зерна. По мере надобности мы возили его на мельницу и, заплатив пятую часть за помол, получали муку. На ближайшее время мы были с хлебом.

 

   Трудно было и с деньгами. Меня, с помощью отца моего товарища Бободжана, приняли в районную библиотеку на треть ставки. Под библиотеку в центре района выделили небольшую глиняную мазанку. Книги свалили кучей на полу. Когда установили полки, я долго расставлял книги, пытаясь навести элементарный порядок, составил примитивный каталог книг, формуляры и т. д. Читателей, первое время, было не много. Большую часть рабочего времени я читал книги сам. Работал в библиотеке один. Куда девались остальные 2/3 ставки, можно было только предполагать.

 

   Второго сентября 1946 года закончилась кратковременная война с Японией. Мы вновь пошли в 7-ой класс. Появились новые учителя. Учили они нас так мало, что я даже не запомнил их имен и фамилий. Физику стал преподавать худой и длинный украинец, побывавший в оккупации. Он был похож на артиста Филиппова, лектора из к/ф "Карнавальная ночь". Мы же, в то время, звали его "козел" и часто издевались над ним. Однажды связали в кольцо небольшого желтопузика и положили под классный журнал. Подняв журнал, "козел" обнаружил "змею", смахнул её на пол и растоптал. Мы были удивлены жестокостью учителя. Первое время мы его не очень понимали. Помню, что пузырьки он называл "бульбашки", а масло - "олия". После окончания учебного года его арестовали. Прошел слух, что во время оккупации он служил немцам в качестве полицейского.

 

   Хорошо сохранилась в памяти учительница русского языка, молоденькая, маленького ростика, симпатичная Виктория Павловна Мацук, в которую мы, мальчишки, были все влюблены. Как нам было неприятно, когда она вышла замуж за начальника райвоенкомата, высокого и сухого памирца.

 

   В марте 1946 года я вступил в комсомол, а в мае, наконец, закончил семилетку. Встал вопрос, что делать дальше. В руки попала газета "Коммунист Таджикистана", где на последней странице под заголовком "Куда пойти учиться", был приведен список учебных заведений республики. Мы втроем (Лиина, Валя и я) выбрали Сталинабадский индустриальный техникум, а наш одноклассник Иван Ширшов - железнодорожное училище.

 

Птенцам пришла пора покинуть свои гнезда. Впереди предстоял самостоятельный полет. На душе было тревожно и радостно. Мы верили в себя и в свои силы.

 

НАЗАД                      ОГЛАВЛЕНИЕ                         ДАЛЬШЕ